Вход на сайт

МЕДИАМЕТРИКА

Облако тегов

Галицкая часть русского мира. Часть 5

Аватар пользователя Federal

Газета Гатцука, 1876 год

Галицкая часть русского мира в начале козацко-шляхетской усобицы. П. Кулиш.


Между тем как внутри Червонорусского края шла деятельная и по-видимому бесповоротная переработка местного элемента в пришлый под влиянием латинской пропаганды, этот край постоянно был предметом эксплуатации другого рода, со стороны чужеядного турецко-татарского общества. По свидетельству непосредственного наблюдателя внутреннего состояния Турции в XVII веке, татары ежегодно продавали в Цареграде по 20 тысяч пленников почти что из одной Червонной Руси. «Бездна бездну призывает», можно было сказать о постоянном союзе турка с татарином для поглощения русских людей.

Но в самом контрасте, какой представляла благословенная природа края с висящею над ним постоянно грозою неприятельского вторжения, пожаров, грабежа, резни и пленения, было что-то непреодолимо влекущее в этот край для новых и новых выходцев из местностей, сравнительно безопасных. По взгляду современного философа, Кромера, вечные гарцы с татарами влекли предприимчивых людей к русскому пограничью так точно, как и необыкновенное плодородие земли. Оттененный турецко-татарскою тучею край славных на всю Европу пчелиных сотов, пастбищ и урожаев представлял рыцарскому воображению шляхты двойную картину прикольной жизни на доне благодатной природы и, вместе с тем, картину христианской смерти в борьбе врагами св. креста. Густым роем окружали смелых выходцев татарские недобитки, уходившие из бусурманской земли невольники, оказаченные трагическими событиями бездомовники. Новые колонии вырастали в одну весну среди цветов, питавшихся пролитою недавно кровью предшествовавших колонистов. Тоскующие тени христианских богатырей не покидали прославляемой песнями арены жизни, носились над головами новых осадчих и умолили их об отмщении. «Физическая и умственная энергия», говорит знаменитый политикоэконом нашего времени, «развивается затруднениями, а не отсутсвием препятствий»; и это мы видим как нельзя яснее на энергии труда наших колонизаторов, возбуждаемой вечно грозящим истреблением того, что они успевали сделать наперекор бедственной судьбе края. В самое короткое время после набега, внезапного и скоротечного, как весомая бурею туча, на местах, еще носивших следы татарских табунов и захваченных татарами стад, являлись опять откуда-то стада, а засыпанные пеплом селища покрывались новыми землянками, мазанками, куренями, кошами.

Во времена борьбы потомков киевского богатыря, Михаила Семилетка, с потомками разорителя древнего Киева, Батыя, от каждого сколько-нибудь крепкого места, именуемого обыкновенно замком, тянулись под землею длинные погреба, шли иногда на протяжении нескольких верст холодники и коридоры, которым до сих пор дивятся местные жители, передавая младшему поколению, по слухам, повести о старосветских сховищах, не только для скарбов, хлебных запасов, но и для скота, под землею. Эти подземные сховища, в воображении рассказчиков, заменяющем им историческую память, сливаются с легендами о запавшихся городах и селах, о человеческих голосах и даже колоколах, слышных иногда из-под земли фантастически настроенную уху. Эти подземные тайники, вместе с полевыми могилами и осунувшимися степными танцами, характеризуют все те опасные местности, на которых жизнь, свобода и имущество постоянно были игралищем непредвиденной и неотвратимой случайности. В известиях о татарских набегах на Червонную Русь заметно не уменьшение, а постепенное возрастание опасности для местных жителей. С каждым новым полустолетием, татарская хищность принимала там все более и более широкие размеры. Но с каждым новым поколением прибывало в Червонной Руси и на Подолии панских дворов и сел, укрепленных замков и местечек, шляхетских и простонародных займищ, называвшихся по-польски загонами, церквей, костелов и монастырей. Край колонизовался и цивилизовался в постоянной борьбе с хищниками.

В ту эпоху, когда начинался самый пышный расцвет польско-шляхетского элемента в отрозненной Руси, когда козаков, обычаем шляхты, стали чуждаться и мещане, их прежние сутужники и сотоварищи, когда в запорожском войске стали преобладать простонародные утикачи из пограничных имений, арендованных жидами, эксплуатируемых панскими официалистами, обдираемых старостинскими служебниками. Русское воеводство Речи-Посполитой Польской было таким рассадником полонизма, о каком только мог помышлять присоединитель к Польше Владимирова займища. В северной части его широко были расположены власти и ключи так называемых великих панских домов, а полуденное и восточное Подгорье занято было множеством панских имений средней руки и никогда не сосчитанными осадами пановой шляхты, которые почти без перерыва тянулись вплоть до волошских границ. Уже в сеймовом постановлении 1564 года говорится о zageszczeniu i nasiadlosci rycerstwa * между Днестром и горами в Галицких сторонах. Этот – выражусь по-украински – натовп людей, умеющих служить сильному пану и пановать в свою очередь над деведентами, только и ждал сеймовой сделки старопольских магнатов с новопольскими: с 1569 года, запруда, охранявшая нашу Русь от польщизны, была снята руками протекторов православия, представляемых знаменитым князем Острожским. Тогда уже не одно завоевание Казимира III, но и вся смежная с ним русская земля начала полонизоваться с удвоенной быстротою. Движение новых землевладельцев и осадчих из центральных частей государства к окраинам покрывало здесь русский элемент так сказать наносною почвою полонизма. Русь окончательно и, по-видимому, бесповоротно превращалась в «новую Польшу».

Как мелкая шляхта, так и великие паны, обитатели долин и взгорьев, трудились ревностно – надо отдать им честь – над обработкою и обороною своей обетованной земли: устраивали доходные хозяйственные усадьбы; держали сторожу на татарских шляхах; привлекали под свою обостроженную селитьбу так называемых подзамчан, людей мелких, бессильных оборонять собственными средствами свою хату; осаживали мужиками пахарские, скотоводные, рыболовные и медоносные осады; за обычай съезжались на татар, как на хищных зверей; гонялись по их следам до самого Перекопа; строили церкви, чаще костелы, и записывали в них на гробовых камнях, кто где бился с врагами христианства, кто какие получил во славу Божию раны. Так изображают – и весьма верно – деятельность предков своих польские писатели, упуская из виду только одну черту: что то была претворенная в польское общество Русь; что эта Русь научилась у поляков и широкому хозяйничанью, и вельможному панованью над людьми мелкими; что мелкие русичи, подвигаясь все вперед и вперед от густо заселенных пустынь, подражали богатым и просвещенным братьям своим в воинских доблестях, но подражая в опытных способах войны, не могли подражать им в порядочности быта и, одичать под формою козачества, грубо, насильственно, разбойницки потребовали наконец от них дележа русским достоянием, как от пришельцев и отступников. Эта трагическая черта польской цивилизации на русской почве не убавила бы, в глазах польских читателей, ни поэтичности, ни грандиозности картины XVII века в той обширной, богатой дарами природе и покрытой таинственностью древних преданий стране, которую, по почину Казимира III, поляки заблаговременно окрестили именем Новой Польши, – картины крушения польских надежд среди забвенных, бесформенных и безобразных обломков русской народности, уничиженной, но не уничтоженной полонизмом. Игнорируемый польскою литературою факт смелого, но бессильного захвата, не отнимая ничего у предприимчивых предков, объяснил бы их потомкам причину грубых русских требований старого времени, причину русских насилий над ополяченною шляхтою, причину русских разбоев в беспримерно широких размерах, которыми восхищаются наши пылкие школьники и о которых сожалеют наши взрослые люди. «Благословенный край, несчастный край (говорит полонизованный русин Шайноха), он вместе с тем был краем редкого соединения сельского быта с воинственностью, помещичьих добродетелей с богатырскими доблестями судеб доброй патриархальности с высочайшей трагичностью». Эти прекрасные, по своей правде, слова относятся к внутренним частям Галицкой Руси, а не вообще Галицкой. Но далее к востоку, где заселенные, заселяемые, вновь обезлюдевшие и вновь оживляемые людскими голосами пустыни носили неопределенное в старину название Подолии и еще менее определенное географически имя Украины, там смелые, весьма часто отчаянные осадники, присяжные мстители кровью за кровь, разорением за разорение, на половину христиански-доблестные, на половину татарски-хищные, способные к братскому великодушию, но гораздо чаще к измене и предательству, селились, можно сказать, у самого входа в бусурманскую землю и знали только боевую жизнь, которая не давала их займищам процветать благами жизни мирной. Там земледелец был, собственно говоря, воин. Не было там панских дворов с их дворскими обычаями, этих рассадников общественных добродетелей и общественных пороков. Вместо родственных связей, делавших быт сельского хозяина веселым и разнообразным, завязывались там иного рода связи, говорившие не о домашних радостях, а об опасностях и бедствиях войны – связи походного, боевого, таборного, кошевого побратимства. Эти грубые владыки и защитники малолюдных, плодоносных, пленительных и опасных пустынь, были все те же самые русичи, которые под Карпатскими горами, во имя Польши, развили в себе культурные начала до степени, недостигнутой нигде в то время на великом русском займище.

Только по недоразумению нашей все еще юной историографии, украинский козак и червонорусский пан или шляхтич представляются нам соперниками разноплеменными. Нет, это были родственные представители русской усобицы, которая, после Казимирова захвата и политической унии 1569 года, возобновилась у нас уже не под княжими стягами, хоругнями и чолками, а под панско-козацкими прапорами и бунчуками. Мы в XVI и XVII веке продолжали все то же дело, которым занимались наши предки в XII и XIII-м. Одной рукой обороняли мы свое займище от чужеядников, другою делили и рвали на куски общее добро дома. Разрозненные части русского мира искали своего центра, как в энергическом стремлении к прогрессу, так и в диком борении с прогрессистами. Эти слова имеют в польско-русском вопросе более общее значение, о котором распространимся в своем месте.

Что касается собственно до событий польско-украинских, то в них мы находим частное проявление общего движения славянских элементов по закону центростремительности и центробежности. Козаки были фракциею той самой русской шляхты, которую часто смешивают безразлично с польскою. Русская шляхта на козаков смотрела сперва дружелюбно, потом враждебно; но между детьми европейской культуры и питомцами дикой украинской вольности постоянно существовал так сказать, фамильный или родственный компромисс. Даже в то время, когда шляхта уже поссорилась и не раз подралась кровавым боем с козаками, – на поднестрянской Украине, или иначе, на русском Подгорье, этом главном и самом древнем седалище русского полонизма, днепровский козак все еще был свой человек настолько, на сколько он сохранил в себе шляхетского элемента и шляхетской крови. Подобно тому как испанские, португальские, наконец нидерландские жиды смотрели изчужа на своих варварски невежественных и развращенных братий – жидов польско-литовских, козакующая русская шляхта свысока мерила днепровское, однородное с нею по военному ремеслу, козачество и заметно имполировала одичалых рыцарей. Старый, сердитый и вместе симпатичный взгляд на козака сохранила она до настоящего времени, в лице своего литературного потомства; но старый взгляд козака на его шляхетный прототип давно утонул в пролитой им шляхетской крови, давно забыт в опьянении разбойницкого восторга козацкой музы, давно исчез в торжестве великой русской силы над польским бессилием, и только отрезвленная всеобщею наукою историческая память старается восстановить между разрозненными братьями кровное и бытовое родство.

Не было бы ничего нелепого в высокомерии оседлых русичей, этих окатоличенных шляхтичей-землевладельцев рыцарского закала, когда б они сохранили традиции того места «откуду есть пошла русская земля», вместо чуждых им традиций краковских, гнезненских, римских. Сановитый боярин с московского кремля смотрел высокомерно не меньше шляхтичи на козаков, и однако ж, при своем, сравнительно с польским шляхтичем, невежестве, оправдан в своей гордости историческими событиями. Даже киевские торгаши, эти оседлые промышленники и ремесленники, ставили выше козацкого уровня свою мещанскую статечность, свою магистерскую славетность, и сколько ни пытались козаки подчинить их своему присуду, они оставались независимыми господарями в своей муниципии. Но все это была одна семья, в которой старшинство ни для кого не было обидно, а меньшинство – унизительно. Вся беда, стало быть, заключалась не в сословных различиях между козаком и паном, а в том, что в нераздельную русскую семью впущен был для благословения священник, отвергавший достоинство ее древних воспоминаний, верований, обычаев. Это злополучное обстоятельство, больше нежели что-либо другое, было причиною тому, что высокомерие русичей оседлых и шляхетных глубоко оскорбляло народное чувство русичей бурлак. Слава шляхетных русичей была бесславием их отверженных братий, и святыня благословенных иноверным священником сделалась для непринявших его благословение предметом дикой ненависти. Если висевшая над польским цивилизованным обществом двойная туча турецкой и татарской грозы придавала его судьбе трагическую поэтичность, то роковая измена русским преданиям сообщала его мрачной будущности самый зловещий блеск, пророча не одной чуткой душе потрясения, избиения, плен и «руину», каких Сарматские горы не видали с высоты своей после великой Батыевской катастрофы.

Да между двумя враждебными лагерями, ожесточенными в последствии до крайней, зверской ярости, существовало кровное, не изглаженное даже латинским ренегатством родство. И днепровские козаки, и днестровские шляхтичи были все те же «храбрые русичи»; которые во времена они хаживали испивати шеломом Дону. Велико или мало было социальное различие между ними, но, по существу дела, обо всех павших в бою с неверными и с панской, и с козацкой стороны, можно было сказать, что они отстаивали русскую землю. Отстаивали русскую землю даже и те русичи, которые дорожили только полученными от польской отчизны лаврами. Они тем не менее были безустанными, самоотверженными защитниками ее от врага, грозившего сменить наш христианский символ магометанским полумесяцем. Завзятая муза народной поэзии не удостоила поставить их панские имена рядом с именами простонародными. Но муза истории не знает ни вражды, ни ненависти. Она толерантна: она, проходя мимо забвенных живою Русью панских гробниц, бросает на них по ветке лавра и кипариса, в знак своего сочувствия к их благородным подвигам и сожаления к их социальным заблуждениям.

Источник

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Часть 4

Часть 5

 

Фонд поддержки авторов AfterShock

Лидеры обсуждений

за 4 часаза суткиза неделю

Лидеры просмотров

за неделюза месяцза год

СМИ

Загрузка...