Вход на сайт

МЕДИАМЕТРИКА

Облако тегов

Галицкая часть русского мира. Часть 4

Аватар пользователя Federal

Газета Гатцука, 1876 год

Галицкая часть русского мира в начале козацко-шляхетской усобицы. П. Кулиш.


Если Казимир III жаждал отрезать от разоренной татарами Руси червенские города в видах своего государственного хозяйства, то польские паны, со своей стороны, должны были видеть в Карпатском Подгорье и Поднестрии благодатное поприще хозяйства сельского. Это было самое драгоценное их достояние, за исключением Украины обеих сторон Днепра, которая, только через два с половиной века, пришла им в руки путем колонизации, (точно Индия или Америка), соединившись непосредственно с прежними польскими владениями. По дороге руно всегда охраняется каким-нибудь драконом. Если успели выходцы из песчаных, лесистых, болотистых местностей распоряжаться новыми поселками на своих черноземных займищах по торговому тракту между пышным Цареградом и невзрачным Краковым, как уже обладатели Цареграда допировали свой пьяный пир и очутились под пятою у трезвых тогда последователей Магомета.

Приспособив христианскую столицу к мусульманскому быту, османы распространили свое право сильного вдоль северного побережья Черного моря, и уже в 1475 году подчинили своей власти Крымский полуостров, с остатками старой Кипчакской орды, с ханством Таврических Гиреев Чингисхановичей. С того времени, открытый Казимиром источник государственного и частного богатства, – плодородная червонорусская земля с ея живописью, текущею молоком и медом Подолиею, эта Колхида польских пекарей счастья, очутилась под когтями дракона, на которого в польском рыцарстве не нашлось победителя, и который беспрестанно требовал у Польши человеческих жертв. С ужасом отодвинулась Польша от Черного моря. Опустел ее хлебный порт Кочубей, вместе с другими пунктами черноморской торговли. Балаклей, Чапчаклей, Витовтовы Блин – все это превратилось в груды камней, в засунувшиеся рвы, в терновые заросли, которые польским географам XVI века представлялись почти такими же темными памятниками греко-славянской цивилизации, как и предполагавшиеся на берегах Днепра остатки древней Трои. Сбивчивая смесь татарских и русских названий, спутанные воспоминания отдаленнейшей исторической старины с эпохами недавними – сами по себе говорят о частых сменах неведомых историй поселенцев, которые смело располагались на пустынных займищах своих, смело бросались, подобно сказочному Язону, на чудовище, питающееся живыми людьми, и, когда исчезали вместе с своими кошами и городками, некому было даже повествовать о великой отваге их «Kraj btagostawienstwa, kraj niedoli»: этими словами определяет весьма типически характер старинной Галичины новейший польский историк. Да, в этом крае соединение щедрых даров природы с семейными утратами и непрерывными общественными бедствиями, поражает воображение трагическим контрастом своим. Но, если обнять историю Червонной Руси с более широкой точки зрения, то, на место трагического частного, развернется перед нами величавое общее. Вся история этого края, со всеми своими радостями и печалями, со всеми своими героями и злодеями, со всем величием своих начинаний и ничтожеством конечных результатов, составит лишь один акт громадной драмы, которую разыграли десятки миллионов людей на широкой арене между двумя хребтами гор и четырьмя морями. Природа, распределяя воды по бассейнам и их притокам, нагромождая цепи гор в виде неприступных замков и крепких ворот, засевая дремучие леса и степи, равнины урожайного чернозема от моря до моря, от хребта до хребта, сказала: «Здесь быть великому государственному хозяйству». Люди не поняли намерений природы, не уважили, в своем невежестве, силы ее, презрели, в своей дикой завзятости, ея непреложные веления, и порвали на куски достояние, имеющее всю свою цену только в совокупности».

Но начался многовековой спор за границы, намеченные по произволу временно сильных, и вопрос о разграничении обратился мало-помалу в вопрос о единовластии. Кому же властвовать нераздельно между гор и морей, которыми сама природа наметила границы великого государственного хозяйства?

Желая властвовать здесь в силу своего единения с цивилизованным миром, ляхи искали подмоги в европейском просвещении; но их жестоко обманули в Европе: взяли с них все, что можно было взять, и наградили их всем, что есть худшего в анти-славянской цивилизации. Желая властвовать здесь в силу древнего займа своего, русичи обратились к собственным ресурсам: к русской выносливости, к русской готовности на смерть в виду постыдного плена и, наконец, к русской мстительности, переходившей от предка к потомку, как это столь оригинально и задушевно высказано их вещими боянами. Других ресурсов у них не было: не было у них ни учителей, ни помощников. И вот они, «ища себе славы, а князю чти», до тех пор перегораживали широкие поля червлеными щитами, до тех пор подпирали горы железными полками, пока наконец уперлись в моря, в океаны и в безлюдные степи. В этой широкой, многовековой борьбе за существование, в этом продолжительном, иногда сбивчивом, но вообще верном своей задаче, устройстве громадного государственного хозяйства для каких-то важных целей человечества, суждено было играть весьма заметную, а пожалуй и самую значительную роль стране, отгороженной от Европы Карпатами.

Новые, можно сказать случайные, обладатели этой страны поляки, не посмотрели на серьезный намек природы, которая смеется всюду над отмериванием земли саблею; не посмотрели и на многозначительные указания исторических преданий, управляющий симпатиями и антипатиями народов. Они свое займище в русской земле примкнули к чуждому для него миру человеческой деятельности и этим обрекли себя на печальную роль – быть вечными иностранцами среди туземцев. Ошибка неестественного захвата последовательно повела их к другим ошибкам, которые в каждым новым столетием затруднили их все больше и больше. Герои по своей натуре, чужеземные обладатели отрозненной Руси были не что иное, как похитители в глазах того народа, который они весьма усердно старались наградить благами западной цивилизации. Они цивилизовали русский народ во имя чуждой ему веры, во имя чуждых ему преданий, во имя политики, которая разлучала его с гробами предков и с их дикою, но дорогою потомства славою.

И вот перед нашими глазами XVI и XVII век Червонной Руси, век усиленной колонизации наших пустынь, усиленной борьбы за них с азиатскими хищниками, усиленного стремления к европейской культуре, усиленного подавления в русской земле русской народности: картина, полная жизни, блеска, великих надежд, беспримерных несчастий и политического безумия. Эту картину историки показывают нам по частям, в виде эпизодов или дополнений своей повести об иноплеменных гражданских обществах. Между тем она так тесно соединена с общими явлениями русской жизни, что без нее в русской истории остались бы неясными даже и такие великие события, как слияние расторгнутых русских областей в систему государственного единовластия.

 В эпоху Сигизмунда III, испортившего на Руси работу всех своих предшественников, какова бы ни была она, бытовой характер червонорусского и подольского края, или так называемого вообще Подгорья, красноречиво определялся словом танец. Так местные жители характеризовали свое вечное ожидание и отражение ордынцев в своих мольбах о помощи, обращенных к королю и сенату. Этот громадный танец, два-три поколения назад, видал еще козакующих, то есть воюющих по-татарски, князей и панов, которые, по выражению геральдика Навроцкого, стояли против азиатской силы, «как мужественные львы, и жаждали лишь кровавой беседы с неверными». Но в конце XVI столетия интересы хозяйственные воспреобладали у русской шляхты над интересами защиты русской земли от новых печенегов и половцев. Козаки, размноженные путем усиленного героизма, с одной стороны, и усиленных вторжений с другой, мало-помалуотделились от шляхетных товарищей своих (см. Примечание) и сделали главным седалищем силы своей, вместо берегов Днестра и Буга, Поднеприе. Это было разделение одного и того же воинского общества на козаков-домовников, и казаков-бездомников, что почти соответствовало козакам-дворянам и козакам-простолюдинам. Шляхта продолжала козаковать на аванпостах колонизации русских пустынь, но название козак, отвергла, как омужиченное. Козаками назывались уже только те шляхтичи, которые, из-за добычи или других экономических выгод, входили в состав промышленно-военной корпорации, и именовавшейся Запорожским Войском. Такие оказачившиеся шляхтичи делали, в своем лице, уступку демократическому элементу русского народа. Они чаще и чаще встречались рядом с панами чисто рыцарского характера, по мере удаления от Днестра и приближения к Днепру, или по мере того, как густо населенный край переходил в украинскую пустынность. В той же самой постепенности уменьшалась в Подолии и на Украине утонченность быта вместе с внешними отличиями аристократа или плебея, так что члены одного и того же шляхетского дома на Днестре оставались панами, а на Днепре казались простолюдинами, и даже своему фамильному гербу не придавали никакой важности.

Деление Руси на казатскую и шляхтскую, столь резко проявлявшее себя в Хмельнищину, было намечено издавна. Аристократическое начало, поддерживаемое на Поднестрии европейским, рыцарством, никло на Подднеприи под влиянием рыцарства азиатского, которое родом не считалось и всю свою доблесть заключало в личных достоинствах. Во времена Навроцкого, у подолян нельзя было по одежде отличить слугу от пана. Во времена Борецкого, уже только на Украине можно было видеть первобытную простоту воинственного быта. Велика была разница в безопасности между окрестностями Львова, Самбора, Перемышля, Санока и окрестностями Черкасс, Канева, Василькова, даже самого Киева, смотревшего с русского на татарский берег Днепра. Такова же была разница и в том, что называлось тогда просвещением. Но, вместе со всем этим, такова же была и градация латино-польского элемента, постепенно переходившего в русский, яко менее культивированный.

Рыцарский дух, соединенный с пропагандой европейской культуры, открыл себе из Европы путь в днепровскую Скифию через Краков и Львов. В слиянии с духом варяго-русским, он производил чудеса мужества, достойные занять место на ряду с лучшими подвигами рыцарства германского. Беда была только в том, что, вместе с выработанными в Европе понятиями о рыцарстве, представители европеизма вносили в нашу славяно-русскую среду латино-польское обезличение. Они стирали с нас тот своенародный колорит, который так ярко сияет на древних наших искателях «себе славы, а князю чти»; они наводили на нас мутный полу русский и полу польский цвет, делали предприимчивых наших людей, по народному воззрению, если, не ляхами, то есть католиками, то недоляшками, то есть унитами. Мы претворялись в поляков путем войны, путем общественности, наконец путем школьной культуры, в которой как нельзя более ошибочно искали споры своему родному православию.

Чем больше мы обеспечивали наши города от азиатских хищников, чем теснее наши центры общественности соединялись своими торговыми и политическими интересами с городами польскими, вошедшими в систему западной, анти-славянской культуры, тем меньше эти центральные пункты отрозненной Руси становились русскими. Сперва мы были у себя дома, были, что называется на святой Руси, в Вильне, во Львове, в Остроге, в Витебске, в Полотске, в Луцке. Потом уже только в Киеве да на казацком Подднеприи мы были похожи на своих предков, но и то – благодаря своей русской необразованности. Наш русский элемент был нерушим только там, где до-татарская русская жизнь лежала бесформенными, забвенными, цивилизованным миром развалинами, где чужая рука не трогала корней нашей народности, где природа русского племени затаила свою целость под охраною пустынности.

Глядя с латино-польской точки зрения, или даже с общей точки зрения той культуры, которая из возрожденной Италии распространилась по всей Западной Европе, польские захваты в древнем русском займище были для него явлением благотворным. Путем этих захватов к нам проникали с Запада те славные по всему свету культурные начала, которые, в три последние столетия, создали столь обольстительную для России европейскую цивилизацию. Но у представителей русского мира, в самом начале нашей истории, проявился отрицательный взгляд на латино-христианскую культуру, ради которой древняя Польша отвергла первоначальную славянскую проповедь христианства на берегах Вислы. От разлива этой культуры среди славянских народов по губительному плану Карла Великого русский мир отгородился Карпатами в первом, самом значительном периоде своей формации; и времена Владимира Мономаха в Киевской Руси, а Данила Галицкого в Руси Червонной доказали, что самобытная славянская культура, без наставлений латинских просветителей, развилась в русском займище далеко лучше, чем в займище латинизованных ляхов. После татарского погрома, западная образованность, из своего форпоста – Польши, продолжала движение, указанное ей Карлом Великим и остановленное первым собирателем русской земли. Умы благородные покоряла она себе возвышенными целями своими; умы эгоистические увлекала она житейскими соблазнами; и таким образом вершины русского общества приняли ея розовый цвет, озарились ее обманчивым сиянием.

В XXVI и XVII столетия, никто в Западной Европе не сомневался в солидарности между коренною Польшею и ее русскими окраинами, когда русские люди, подобные Яну Замойскому, являлись представителями польского элемента не только в войне и политике, но и в самой науке. Никому не приходило в голову, что Сониги, Ходкевичи, Жовковские, вырывая с корнями династию Рюрика из великой, богатой, могущественной Московии, были кровные родственники тех Скенельдов, Добрынь и Вышать, которых имена неразлучны с вечными воспоминаниями о русских Святославах, Владимирах и Ярославах. Еще меньше была тогдашняя Европа способна предполагать, что гораздо легче вырвать из русской почвы корни древней династии, нежели искоренить в русском народе внедренные веками предания и предках и старине. Только позднейшие события показали, что представительство примежеванной к Польше русской земли принадлежало темным хранителям ее преданий, а не титулованным ея владельцам и правителям.

В то время, когда латинская культура претворяла верхние слои Руси в польское общество, низшие слои, в своем убожестве и невежестве, оставались в неразрывной связи своей с тем, что выработала русская жизнь со временем до татарских; и вот почему поднепровский край отрозненной Руси, сравнительно пустынный и мало культивированный, делался главным седалищем древних преданий русской церкви и народности, по мере того, как более сильные в начале центры русского элемента, Львов, Вильно, Острог, Полоцк, Витебск, уступали влиянию стихии, разлитой со временем Карла Великого по южной Славянщине и остановленной в славяно-русском мире со времен Киевского Владимира.

Письменное невежество, грубая простота нравов и примитивное, обрядное отношение к церкви и вере – вот что досталось нам в наследство от разгромленного татарами русского государства. Гордится нам перед латинцами было нечем; уважать нас латинизованным русским панам было не за что; но они то, эти простые элементы русской народности оказались в конце концов, залогом ее целости в отдаленном будущем и вместе с тем ее самостоятельного развития. На них смотрели, и даже смотрят, как на зло, все передовики западно-европейского движения в великое русское займище; не правы они лишь относительно. Эти элементы, оказавшиеся спасительными для нас в многовековом нашем прошедшем, не потеряли своего охранительного свойства и по отношению к нашему таинственному будущему. Если все опыты древней цивилизации, усвоенные Западною Европою, оказались неудовлетворительными; если Индия и Китай, с другой стороны, не дали человечеству завидных благ жизни и если, наконец, между мира окаменелого и мира, развивающегося столь порывисто путем сомнительного для нас прогресса, образовался, в течение тысячелетия, мир самобытной жизни, лишь верхушками и фракциями своими уподобляющийся западному европеизму и восточному китайцизму: то история, признающая законность каждой силы, борющейся с другими силами, не может отрицать необходимости, а следовательно и разумности, того недоверия к прогрессу Западной Европы, которое характеризовало великий русский мир со времен первого его организатора и характеризует его даже в настоящее время.

Отправляясь от этой точки зрения в наше давнопрошедшее, мы в польско-русском вопросе увидим боле глубокое и общее значение, нежели какое придают ему даже и те европейские историки, которые не внемлют уже петициям польской интеллигенции.

Что касается собственно до Галицкой части русского мира, то предлагаемая здесь точка зрения возводит в ней к общему значению не только все игнорируемое польскими историками, яко русское, а русскими – яко польское, но и то, по-видимому, уже последнее угасание русского элемента, которое выражается в наше время ничтожеством тамошней русской прессы печальным состоянием педагогии, упадком народной песенности, громадским бессмыслием простонародья и беспутством грамотных представителей его. Зная, как стояли во времена оны вещи хоть бы, например, в Киевщине, мы не смутимся от безотрадного, погибельного положения русского элемента в современной нам Галичине. Это не обломок старой Польши, как думают о ней одни, и не заброшенный уголок ожидовелой Германии, как представляется она другим, это однородная часть великого русского мира, который так медленно, так трудно, но с такой неуклонной последовательностью восстановляет себя всюду, где чуждые народности временно исказили основной характер его.

Примечание.  Знатный пан, будучи козаком по ремеслу, считал казаков не-панов товарищами своими и назывался их товарищем в актах. Так о казацком гетмане, князе Михаиле Рожинском, говорится в Баториевском акте, что он, «вместе с другими козаками, товарищами своими», наловил убийц королевского посла. (См. Ист. Воссоед. Руси, 1, 134).

Источник

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Часть 4

Часть 5

 

Фонд поддержки авторов AfterShock

Лидеры обсуждений

за 4 часаза суткиза неделю

Лидеры просмотров

за неделюза месяцза год

СМИ

Загрузка...