Вход на сайт

МЕДИАМЕТРИКА

Облако тегов

Американская экономика: 2013 год (вопросы и ответы).

Аватар пользователя bom100
Normal 0 false false false EN-US ZH-CN X-NONE /* Style Definitions */ table.MsoNormalTable {mso-style-name:"Table Normal"; mso-tstyle-rowband-size:0; mso-tstyle-colband-size:0; mso-style-noshow:yes; mso-style-priority:99; mso-style-parent:""; mso-padding-alt:0in 5.4pt 0in 5.4pt; mso-para-margin-top:0in; mso-para-margin-right:0in; mso-para-margin-bottom:10.0pt; mso-para-margin-left:0in; line-height:115%; mso-pagination:widow-orphan; font-size:11.0pt; font-family:"Calibri","sans-serif"; mso-ascii-font-family:Calibri; mso-ascii-theme-font:minor-latin; mso-hansi-font-family:Calibri; mso-hansi-theme-font:minor-latin; mso-ansi-language:DE;}

Вы во многих случаях, комментируя графики и делая прогнозы, опирались на как будто бы интуитивно понятные закономерности. В какой степени вы при этом опираетесь на какую-то экономическую теорию? Вообще, дает что-то современная экономика, наука последних лет, в понимание того, что происходит?

Леонид Вальдман: Знаете, я в жизни много всяких теорий изучал, какие-то мне нравились больше или меньше, но я всегда удерживался от влюбленности в какую-либо из них, потому что, как когда-то говорил Гете, "Теория - это очки, через которые вы смотрите на мир". Я боюсь, как бы я не надел какие-то очки, которые бы мне давали искаженное представление об этом мире. Мне непонятно, какой теорией я пользуюсь.

Борис Долгин: Ведь не бывает никакого взгляда вне призмы; вы все равно смотрите через какое-то, может быть, недосформулированное, но некоторое свое представление, как это устроено, - вот что это за представление?

Леонид Вальдман: Тогда, значит, я всеяден, ем из всех кормушек, из кормушек всех экономических теорий и стараюсь разглядывать то, что у нас перед глазами. Не знаю, насколько это хорошо получается. Я скажу, как я себя проверяю. Я много в жизни делал ошибок, но в какой-то момент у меня сложилась картинка экономического процесса, которая позволяла мне делать какие-то прогнозы. Если мой прогноз оказался верен, то значит верной была и моя картинка экономического процесса. Если прогноз не сбывается или сбывается отчасти, я обязан произвести ревизию своей картинки. И в общем, пока мне не приходится делать какой-то кардинальный пересмотр своей картинки. Но было много такого, что потребовало ее дальнейшего развития, совершенствования и коррекции. Отчасти, я рассказывал об этом сегодня, разбирая уроки прошедшего кризиса.

Борис Долгин: Вы собираетесь ее как-то попробовать сформулировать, как некоторое теоретическое основание, которое проверяется тем, что оно работает прагматически, совершенствуется и так далее, но, наверное, это можно попробовать сформулировать?

Леонид Вальдман: Можно, но я, наверное, не стану этим заниматься.

Борис Долгин: Хорошо. Вопрос второй.

У вас была картинка, кадры "Оккупай Уолл-стрит". Вы говорили о том, что существует и такой, альтернативный, взгляд, подход. А в чем суть этого альтернативного подхода?

Леонид Вальдман: Альтернативного подхода нет. Просто, когда у вас нарастает практически непрерывно кризис, социальные риски тоже нарастают. Я очень хорошо вижу, живя в Америке, как совсем богатые люди не видят никакого смысла в деньгах, которые они зарабатывают, т.к. эти деньги не обслуживают уже никакие их потребности. Они в возрастающей степени отправляют эти деньги на благотворительность. А с другой стороны, растет спектр тех, кто проигрывают в таком процессе распределения материальных благ. Здесь и нарастающая бедность, переход среднего класса во что-то ниже среднего, ухудшение состояния американских городов, ухудшение состояния американской федеральной инфраструктуры. Америка все больше и больше становится отсталой страной, хотя продолжает оставаться самой крупной и в перспективе динамичной экономикой в мире.

Борис Долгин: А как это можно сделать иначе?

Леонид Вальдман: Не знаю. Я только знаю, что социум - это такая равновесная система, которая найдет способ себя отрегулировать, отрегулировать распределение материальных благ. Если это распределение уходит в экстремум, то социум найдет способ поправить. Скорее всего, это означает выдвижение в Америке каких-то популистских партий. Скажем, Республиканская партия, которая достаточно сильно лидировала при Буше, породила внутри себя, то что называется TeaParty, тоже вроде бы консервативное по направленности общественное крыло, но явно направленное не только против либералов, но и крупного капитала, особенно финансового. Или другой пример. Обама, как вы видите, ищет способ введения системы социальной системы здравоохранения. Почему? Потому что до Обамы страна с 300-миллионным населением имела 47 миллионов человек без какой-либо медицинской страховки. И это не мигранты, это граждане без нормального доступа к системе здравоохранения. Понятно, что это аномалия. И понятно, что она порождает движение за социализацию медицины, которое дает политическому лидеру, его продвигающему, победу на выборах, и повторную победу на выборах. Вот, пожалуйста, как социум себя корректирует. А что он будет делать с распределением денежного дохода? Что-нибудь еще, но будет искать выход.

Борис Долгин: Спасибо. Оставшиеся 3 вопроса я буду уже чередовать.

Константин Иванович: Спасибо за очень хорошую лекцию. Особенно мне понравился конец, где нужно экономистам, как вы рекомендуете, пойти в 1-й класс. Тут я наткнулся на интересную информацию. Были в свое время опубликованы IQ президентов США - наши сведения, о наших руководителях, конечно, засекречены, - если наложить на кризисы IQ экономистов и руководителей финансовых структур, то пробовал ли кто-нибудь обнаружить связь между этими вещами?

Леонид Вальдман: Мне кажется, это, в общем-то, не так важно. Не то, что можно кого угодно посадить на верхнюю позицию. Но если, скажем, мое предположение о том, что заканчивается 40-летний цикл, верно, то вы можете посадить президентом любого, пусть самого гениального человека и он не сможет исправить это положение. Да, будет что-то отличаться, выигрывает выборы Обама или Ромни. Может быть, это на чем-то скажется, но не радикально, и не только в Америке, а и по всему миру. Если мы имеем дело с проблемами, которые носят такой эпохальный характер, учет IQ здесь не поможет.

Константин Иванович: Тогда такой вопрос. Глупеют экономистыили становятся умнее?

Леонид Вальдман: Они умнеют.Я знаю огромное количество американских экономистов, которых мне читать очень интересно. Я считаю их намного умнее себя и мне интересно у них учиться. Там есть у кого учиться и в академической науке, и в бизнесе. В Федеральном резерве есть блестящие специалисты, очень эрудированные. Дело в другом. Мы переживаем кризис парадигмы, как мне кажется, и в этом смысле все накопленные экономическое знания находятся под пересмотром. Поменять сейчас что-либо трудно. Вот скажем, я выступаю сейчас с текущей критикой монетаризма, как экономической теории, но мне нечего предложить взамен. Эта парадигма, может, изживет себя, и вместо себя что-то выдвинет, но пока не видно ничего, что может прийти ей на смену.

Борис Долгин: А если говорить не об основах анализа, не о теории, а все-таки о том, что, на ваш взгляд, может быть фактором роста? Вы показали, насколько мало содействует накачка экономики деньгами, а есть у вас гипотеза?

Леонид Вальдман: Это, в общем-то, даже совсем нетрудно предположить. Что в этом посткризисном периоде не произошло так это расширение кредитования. Отчасти оттого, что финансовое регулирование сдавило банки. Отчасти оттого, что банки понесли очень сильные финансовые потери и "зализывают раны". Отчасти это произошло оттого, что Федеральный резерв одной рукой их стимулировал, другой дестимулировал. Дело в том, что в отсутствии инфляции ничего удивительного нет, потому что эта система как бы двухкамерная: Федеральный резерв должен создать дополнительную денежную массу, а банки должны эту денежную массу пустить в экономику. Если первое происходит, а второе не происходит, нет ни роста, ни инфляции, и это именно то, что мы имеем сейчас. Банки, как я говорил, сейчас, в 3-м квартале, вырастили кредитную массу на 0.6%, и это просто не рост, а Федеральный резерв каждый месяц по 85 миллиардов, т.е. по триллиону в год в систему запускает.

Борис Долгин: Иными словами, продолжение накачки, но ослабление регулирования?

Леонид Вальдман: Если банки воспользуются этим.

Борис Долгин: А как стимулировать банки, что бы они воспользовались этим? Как не дестимулировать, вы обозначили, чуть меньше зажимать, а как стимулировать?

Леонид Вальдман: Стимулировать, опять же, легко. Например, понизить до нуля ставку процента по депозитам банков на избыточные резервы, составляющую сейчас 0,25 %. Это первое. Второе, понизить для них обязательные резервы. Это вы знаете, как кредитный мультипликатор работает. И кредит может расшириться. Не обязан, но может. Третье - это то, что делает сейчас Федеральный резерв, "выдавливая" банки из всех безрисковых активов. Если Федеральный резерв покупает все больше и больше правительственных облигаций у банков, у них остаются на руках наличные деньги. Либо они сидят на наличных, либо они пускают их в работу. Если они не могут больше покупать правительственных облигаций, значит, должны кого-то кредитовать. Любое расширение кредита будет идти в экономику. Произойдет ли это? Теоретически возможно.

Наталья: Я хотела уточнить: из вашей лекции, как я поняла, количественное смягчение, которое поступает в экономику, в какой-то степени мертвым грузом остается в банках. А почему тогда заявление о возможном свертывании этой программы вызвало такой обвал на развивающихся рынках, если, в принципе, эти деньги лежат мертвым грузом? И, во-вторых, почему если американские корпорации чувствуют себя не так уж и плохо, в плане свободной ликвидности, почему они не создают новые рабочие места, почему они не инвестируют в экономику, если у них есть деньги?

Леонид Вальдман: По первому вопросу. Есть такое понятие, по-английски называется carry trade, в сущности, это явление, которое появилось не сейчас, а, наверное, после того, как в Японии упали в область около нуля процентные ставки. Когда в одной стране низкие процентные ставки, вы там одалживаете деньги и переносите их в другую страну, где процентные ставки более высокие, Скажем, вы одолжили на год деньги в йенах, где вы платите 2% годовых, вы переносите эти деньги на год в Индонезию, где по ним платят 10% годовых. Через год вы продаете индонезийские облигации и получаете 10% на одолженные вами деньги, возвращаете свой кредит в Японию, платите 2% годовых и 8% оставляете себе. Вот это называется carry trade. Иначе говоря, это спекулятивная игра типа "арбитраж процентных ставок", игра на разнице процентных ставок в разных странах. Но дело в том, что теперь Америка, опустив процентные ставки почти до нуля, стала выполнять роль, которую раньше выполняла Япония. Вы можете одалживать доллары, переносить их по всему миру, где процентные ставки выше, вкладывать там и потом возвращать обратно. Если начинается что-то, что может привести к повышению процентных ставок, ваша позиция становится опасной. Ваше обязательство составляет уже не 2%, как стоимость одолженных вами денег. Вы вернете 2% плюс разницу: разницу изменения курса валют стран, в которых вы одалживали и вкладывали деньги, разницу между текущими и будущими процентными ставками. И так далее. Ваши риски возрастают, и, соответственно, ваша норма прибыли находится под риском. Вот тогда начинается рыночная адаптация к изменению положения вещей. Вот почему по всему миру прошла волна адаптации к заявленному Бернанке изменению политики Федерального резерва. И это сказалось на всех рынках, включая Россию.

По второму вопросу. В посткризисный период корпорации не находят предмета для расширения бизнеса, потому что нет особенно расширяющегося спроса. Американский потребитель так хорошо покупать, как прежде, уже не может. Накопленные потребительские долги сдерживают рост кредитования. Во время кризиса происходит недоиспользование производственных мощностей и заботой корпорацией становится их загрузка, а не создание новых. С другой стороны, когда Китай столкнулся с этим американским кризисом, то с точки зрения динамики рабочих мест испытал куда более сильное потрясение, чем американцы: Китай в течение одного квартала потерял 20 миллионов рабочих мест, и китайское правительство должно было выступать с программой совершенно экстренной помощи по созданию новых рабочих мест. В масштабах экономики она была даже гораздо больше американской программы стимулирования. В частности, они стали строить еще больше новых предприятий. Действующие сидят без заказов, а они строят новые в тех же отраслях. Почему? Потому что пока вы строите, вы нанимаете рабочих для строительства. А еще вам цемент поставляют, железобетон, электроэнергию и так далее, что также способствует созданию рабочих мест в сопряженных отраслях. Вам ведь сегодня нужны рабочие места? У вас 20 миллионов человек на улице. Вот и создали огромное количество дополнительных избыточных мощностей. Где-то месяц назад я читал заявление китайского правительства, что они сейчас разработали программу демонтажа избыточных мощностей. Я подумал, какая классная вещь! Можно удваивать валовой национальный продукт, ничего не создавая: один будет выкапывать ямку, другой - закапывать, обоим засчитаем производительный труд, заплатим деньги. Ямки вроде как и нет, а валовой национальный продукт просто вдвое растет! Таким образом, возвращаясь к вашему вопросу, можно сказать, что корпорациям не для кого выращивать производственную мощность, инвестировать некуда. Если они находят реальный спрос на что угодно, они сразу пускают свободные ресурсы в дело и реализуют инвестиционные проекты.

Борис Долгин: В продолжение предпоследнего вопроса, о роли растущей рефлексивности в экономике, роль заявлений, прогнозов по поводу ожиданий, по поводу, докуда оно будет расти, что с этим происходит? Ситуация, когда уже на заявление Бернанке среагировали таким образом, она ведь не уникальна. Ситуация, когда реагируют на прогнозы тех или иных госдеятелей или представителей корпораций, когда ожидания сами становятся фактором некоторых самосбывающихся пророчеств, эта рефлексивность, она явно в современной экономике гораздо больше, чем она была 20 лет назад, существенно больше, чем она была 100 лет назад. Что дальше?

Леонид Вальдман: Если вы посмотрите, какие сейчас закладываются прогнозы на следующий год, на ближайшие годы, они достаточно тревожны, исторически в Америке привыкли к тому, что 6-й - 7-й год после рецессии - пора уже и новую рецессию ожидать. Для меня самая опасная точка на глобусе - это Китай, потому что его актуальная задача - провести реформу для того, чтобы перестроиться на внутренний рост. Для них понятно, что экспортная модель экономики, на которой они росли все предыдущие годы, практически не имеет перспективы. Уход от экспортной модели не уникален потому, что до Китая по этому пути прошла Южная Корея, до того Япония, а еще раньше Германия. Все когда-то были на этом пути и очень хорошо развили собственные экономики. Но когда-то надо переходить на внутренний спрос и сделать рост экономики более здоровым. Но для Китая переход с экспортной модели - это крайне рискованная вещь, потому что все страны, которые я до того называл, были не социалистическими или коммунистическими, это были рыночные экономики, той или иной степени зрелости, но в чем-то похожие друг на друга. Китай - это все еще отчасти командная экономика с коммунистической политической системой. Для них экономическая трансформация еще имеет и необходимую политическую составляющую, а это большие риски, потому что дестабилизация политической системы Китая очень рискованна. Поэтому я думаю, что Китай, при всем осознании необходимости реформ, будет испытывать большие трудности, неустойчивость в этом переходе, и это будет рождать риски для всего мира. Если у Китая получится и через несколько лет он совершит этот переход, откроется совершенно другая динамика развития мировой экономики. Китай будет наследником Америки, как мирового лидера. Китай будет локомотивом роста, предъявляющим спрос и Африке, и Латинской Америке, и России, и другим странам, и, соответственно, будет тащить за собой мировую экономику. Пока это не произошло, Америка и Европа могут валять дурака, откладывать болезненные реформы, санировать свои экономики в щадящем режиме и проводить достаточно авантюрную политику.

Александр: Скажите, пожалуйста, почему на фоне кризисных событий в Европенет социалистических, экономических учений, то есть не известных экономистам?И второе, если вы знакомы с работой Михаила Хазина об интеграции, что бы вы могли об этом сказать?

Леонид Вальдман: У меня ощущение, что марксизм - на марше. По западной литературе вижу, что эта тематика расширяется, и число монографий и статей, посвященных этой тематике, все больше. Это круг мыслей, к которому люди возвращаются. Сам я думаю, что с этим не связана какая-то большая перспектива, но вижу, что да, это захватывает многие головы. Маркс учил, что для того, чтобы дожить до социализма, нужно перерасти рынок. Переросли ли его? Я не уверен. На мой взгляд, то, о чем я не сказал в своей лекции, но про что я часто думаю, это то, что в определенном смысле то, что мы переживаем, - это последствия очень активного участия государства в экономической жизни, активизм и федерального правительства, и Конгресса, особенно Федеральной резервной системы в Америке. Я вижу, как это разрушает рыночные механизмы саморегулирования, поэтому мне кажется, что если этот кризис дойдет до конца, то вот этот активизм когда-то закончится. Может быть, то, что как раз возможности стимулировать экономику исчерпываются, может, это и будет тот фактор, который вернет через тяжелые потрясения возможность экономике саморегулироваться рыночным путем. Но тогда социализм еще дальше отодвинется в будущее.

Борис Долгин: То есть от госкапитализма - к свободному рынку?

Леонид Вальдман: А от свободного рынка - к социализму, если верить Марксу. Капитализм - это последняя стадия, за ней социализм.

Борис Долгин: Если сейчас мы имеем такое гипертрофированное государственное участие, которое мешает свободному рынку…

Леонид Вальдман: Это полугосударственный капитализм, а нужно, чтобы был нормальный рынок. Когда он исчерпает свои ресурсы, вот тогда будет простор для роста социалистических идей. Ну по крайней мере, так марксисты думают. По образованию и складу мышления я и вправду экономист. И как экономисту мне трудно быть большим любителем социалистических идей вот по какой причине. Капитализм, я продолжаю в это веровать почти религиозно, - это наиболее эффективный способ использования ресурсов. Социализм в этом уступает, но превосходит в распределении общественных благ. Он к этому имеет и склонности, вкус, и развитые механизмы, иногда доходящие до абсурда, но в этом его сила. И мне кажется, что место капитализму и социализму было, есть и будет всегда. Вопрос о пропорциях. Переехав в Америку и пожив там, я почувствовал, что совершаю какой-то сдвиг влево, но далеко влево не могу уйти, просто в силу своего экономического склада мышления. В социализме трудно найти эффективность, в капитализме трудно найти социальную меру. Надо их балансировать.

Борис Долгин: Второй вопрос был связан с Хазиным, причем Михаилом, а не Андреем, который у нас выступал здесь.

Леонид Вальдман: Я не очень хорошо знаком с работами Хазина. Конечно, имя на слуху. Что-то я читал, но не систематически, не успеваю.

Вопрос из зала: Возвращаясь к той фотографии, где молодой человек держит плакат «нас 99%». Прокомментируйте ее, там же еще плакатик, что-то такое про жирных.

Леонид Вальдман: Понятно, что когда людям плохо, они протестуют, и когда общественные блага распределяются сильно неровно, то желание как-то это поправить в данной ситуации должно нарастать.

Вопрос из зала: А сама цифра 99%?

Леонид Вальдман: Есть процент населения, который я сейчас не помню уже, каким процентом богатств американских владеет, но очень большим, близко к 60% всего, чем владеет Америка.

Вопрос из зала: 1% ?

Леонид Вальдман: Нет, не 1%, а первые 10%. Это очень много. И не то, чтобы я призывал делиться. Но мне просто кажется, это нарастающая опасность, для Америки очень несвойственная, потому что никогда в нее так еще сильно глубоко социалистические идеи не проникали. Это все-таки страна, где есть культура предпринимательства, есть развитое уважение к тем, кто берет на себя риски предпринимательства и много работает. Тем не менее, когда так неровно делится общественный пирог, риски возрастают.

Борис Долгин: Вы говорили о конце цикла, связанного с валютной системой. Если в нынешней ситуации валюты ничем не обеспечены фактически, существуют резервные валюты, иногда еще что-то, куда это может сдвигаться? Логическим перечислением с указанием вероятности.

Леонид Вальдман: Давайте посмотрим на это так. 40 лет назад Никсон сказал, что на золото больше не размениваем, за американским долларом стоит мощная американская экономика. Если вы доверяете, то можете держать свои сбережения в долларах. Не доверяете? Пожалуйста, держите в чем-то еще. И пока это было так, доллар очень высоко котировался. Но доллар, как и любая другая ценность, чем он реже, тем ценнее. Если вы прибавляете по триллиону долларов в год к тому, что еще недавно исчерпывалось цифрой 800 миллиардов, то редкость доллара куда-то девается. С редкостью должна деваться и ценность, поэтому чисто логически ценность доллара должна убывать, и, соответственно, склонность к сбережению доллара должна во времени падать. Понятно, что пока вы не видите никакой альтернативы, пока не вырисовывается никакая другая модель существования мировой валютной системы. По инерции продолжает тележка катиться. И если вы посмотрите на накопление валютных резервов, доллар продолжает увеличиваться на руках населения мира, хотя уже не так быстро, как это было до кризиса. На что это может поменяться? Либо это меняется на другую резервную валюту (я говорил о юанях, но при этом оговаривал, что юаню нужно пройти огромный путь, прежде он сможет заменить доллар не только как валюту лидирующей экономики, но и как валюту, за которой стоит глубоко эшелонированный финансовый рынок, коммерческое право, спокойствие инвесторов и прочее). Может быть, это не одна такая валюта, а некоторое количество валют.

Борис Долгин: Ну да, сейчас фактически корзины валют часто имеют.

Леонид Вальдман: Может быть, что-то еще, что было еще до азиатского кризиса. Это тогда накопление доллара приобрело особый характер. А до того и у Америки не было такого дефицита, и платежный баланс был совсем другой. Помните еще времена, когда Америка всем говорила: "Будете плохо себя вести, не дадим инвестиции". Теперь все дают инвестиции, Америка не является раздатчиком инвестиций. То есть, эта картинка относительно недавняя. Поэтому, как минимум, мы можем вернуться в ситуацию, которая была до азиатского кризиса, когда выраженные резервные валюты просто не существуют. Почему нужно накапливать доллары на балансе центрального банка? Если это возрастающая ценность, то понятно, а если это убывающая ценность, то зачем?

Борис Долгин: А что накапливается?

Леонид Вальдман: Доллар. А что, на балансе у Федеральной резервной системы есть другие валюты? Ничего кроме доллара нет. И даже золота почти нет. Соединенное Королевство накапливает доллары? Нет, не накапливает. Можно жить без этого? Япония действительно накапливает, много. В Японии это был способ регулирования внешней торговли, а для Соединенного Королевства Великобритании - нет. Поэтому, оказывается, можно жить собственной валютой, не имея за спиной этой валюты долларов, как резервной валюты. Это возможно.

Борис Долгин: Если предполагать, что собственная валюта столь же крепка или несильно менее крепка, чем доллар.

Леонид Вальдман: Да, но вот крепость валюты - это нечто, измеряемое только силой экономики. Посмотрите, скажем, на швейцарский франк. Разве Швейцария большая экономика? Нет, конечно, но доверие швейцарскому франку очень большое, потому что это надежное средство сбережения, и потому что это глубокий финансовый рынок. Кстати говоря, воспользуюсь этой возможностью и еще дам пару цифр. Я говорил о монетарной агрессии Соединенных Штатов. Но посмотрите, как соотносится объем денежной массы с объемом американской экономики. Денежная масса стала 3.6 триллиона, а валовой национальный продукт 16.7 триллиона, то есть примерно четверть. А для Японии это соотношение составляет 50%, т.е. вдвое больше, чем соотносительный объем денежной массы Америки. А если вы посмотрите на швейцарский франк, то с удивлением обнаружите, что объем денежной массы Швейцарии относится к объему валового национального продукта Швейцарии как 85 к 100. Гораздо больше! Почему? Для швейцарцев это несчастный случай, это вынужденная необходимость скупать все евро, какие в Швейцарию привезут, для того, чтобы не дать подняться курсу швейцарского франка к евро, потому что это убивает конкурентоспособность всей швейцарской промышленности. Вот уж действительно, все относительно.

Вопрос из зала: Ежегодно повышает?

Леонид Вальдман: Нет, не ежегодно, я беру просто объем денежной массы Швейцарии и объем валового национального продукта Швейцарии.

Вопрос из зала: Она же постоянно покупает евро? Стерилизация денежной массы тоже есть?

Леонид Вальдман: Я рассказал только те цифры, которые знаю.

Борис Долгин: Спасибо большое, это было опять очень интересно.

http://polit.ru/article/2013/12/22/valdman/ 

Фонд поддержки авторов AfterShock

Комментарии

Аватар пользователя alexsword
alexsword(6 лет 1 месяц)(18:41:43 / 21-01-2014)

че за спам в куче копий?

Аватар пользователя bom100
bom100(5 лет 10 месяцев)(18:51:39 / 21-01-2014)

Думал что по объему не пройдет .. Решил разделить. А тут раз ... и прошла

Лидеры обсуждений

за 4 часаза суткиза неделю

Лидеры просмотров

за неделюза месяцза год

СМИ

Загрузка...