«На войне хочется писать о мире»: как поэт из Санкт-Петербурга уехал на СВО и стал штурмовиком

Анна Долгарева: Как поэт из Санкт-Петербурга уехал на СВО и стал штурмовиком

Аксель Кобокки, петербургский поэт и поисковик, занимался раскопками, поднимая останки бойцов Великой Отечественной. Сейчас он ефрейтор с позывным Шашка: успел повоевать в эвакуации, штурмовиках, миномётной батарее. Был ранен. В интервью RT поэт рассказал, как ему удаётся совмещать литературу и войну.

От безразличия — к непосредственному участию

В далёком 2017 году на литературном вечере в Санкт-Петербурге я поругалась с поэтом, выступавшим под псевдонимом Аксель Кобокки. Тогда он мне, приехавшей из ещё не признанной и истекающей кровью ДНР, надменно бросил, что Донбасс в «большой России» всем безразличен. Кажется, мы чуть не подрались.

Тогда я, конечно, не могла и вообразить, что Акселя Кобокки (настоящее имя — Александр) встречу в этом самом Донбассе — простым бойцом с позывным Шашка. Позывной он взял в честь любимой кошки, оставшейся в Петербурге с его женой.

За несколько лет Шашка прошёл большой путь: поработал и в штурмовиках, и в эвакуации, и в миномётной батарее. У него вышла тонкая книга стихов, написанных уже на войне.

В 2022 году он резко переосмыслил свои ценности, поняв, какая опасность угрожает его стране. И отказался от налаженной жизни и литературных вечеров, чтобы уйти в окопы.

«Я стал меньше писать стихи. За этот год — четыре или пять. Сейчас больше ухожу в прозу: рассказы, бытовые зарисовки. На войне почему-то хочется писать о мире. Мне, например, приснился кошмар: на кухне кипит молоко, «молочный сторож» стучит, а я не могу его выключить. Проснулся в ужасе, позвонил жене ночью: «У тебя молоко не убегало?» Она говорит: «Нет». И я спокойно лёг спать. С войны почти ничего не снится, а вот бытовые вещи — часто», — рассказывает Шашка.

Сейчас он пишет роман, действие которого происходит во время Кронштадтского мятежа, в эпоху Гражданской войны. А вот рассказы-зарисовки у Шашки уже о современности.

«Стихи пишу в том же ключе. Тот же слог, форму я не менял. Просто стали они рождаться реже — жизнь стала более прозаичной. Раньше я жил в каком-то мире иллюзий, через поэзию хотелось что-то выражать. Сейчас мир стал жёстче и проще — и лучше ложится проза. Сейчас я думаю, как описывать свои штурмы. Когда попал в 2-ю штурмовую роту, заметил, что стал больше шутить. Возможно, это нервное. Повествование, скорее всего, будет с таким нервным смехом. Смеяться, правда, будет только тот, кто сам через это прошёл», — рассуждает Шашка-Аксель.

В прозе подспорьем является ведение дневника. Свои полевые заметки Шашка писал то в блокнот, то в телефон, то на подвернувшихся под руку бумажках. Сейчас он пытается собрать эти разрозненные мемуары в роман, где главный герой отчасти будет списан с него самого.

Тяга к военной романтике ушла, сменилась тягой к умиротворению. Боевые действия изменили вкусы, взгляд на жизнь, отношение ко многому.

Пережить ему довелось немало. Во время освобождения Ивановского Шашка чуть не попал в плен. Его с напарником отправили проверять брошенные позиции ВСУ, но вышли они не туда, куда планировали, и оказались посреди украинских боевиков.

«Сидели в подъезде пятиэтажки, через приоткрытую дверь наблюдали их ротацию. Автоматы были наготове. Проехал грузовик, потом ещё один, потом пикап с белым крестом. Решили отходить. По дороге услышали шум «комика» (дрона-камикадзе. — RT), забежали в другой подъезд — там красный свет, напарник включал фонарь — свет пропадал. Выключал — появлялся. Оказалось, это камера с тепловизором, направленная на вход», — вспоминает боец.

Но ушли они благополучно — отстрелялись. Дали несколько очередей на звук — преследовать их не стали. Заскочили в блиндаж, из которого вэсэушники уже сбежали. Обнаружили там пулемёт, флаг Уэльса с красным драконом, ящики с минами. Флаг Шашка в качестве трофея забрал с собой.

Через несколько дней, когда отмечали Пасху, по его словам, на этом флаге, как на скатерти, стоял ковчежец с крашеными луковой шелухой яйцами. Наверное, это что-то символизировало, но что именно — Шашка не стал задумываться: не до того бойцу. 

А вскоре под Горняком его ранило осколком в ногу, но он успел ещё пережгутовать товарища, которому досталось сильнее. И потом тащил его на себе, поскольку тот не мог идти сам.

Та война и эта

«В литературе я всегда был в андеграунде. Меня, в принципе, вполне устраивало, да и сейчас устраивает», — говорит Шашка, у которого не так давно вышел сборник «Менестрель» в книжной серии «СВОи люди».

Стихи и проза Шашки пока не получили широкой популярности, но ему этого и не надо: он человек скромный.

Но есть и темы, на которые Шашке шутить не хочется. До войны он занимался поисковой деятельностью — искал погибших в Ленинградской области бойцов Великой Отечественной. «Это для меня свято», — он делается серьёзным.

Попадались Шашке вещи погибших, фотографии, медальоны — ещё до 2022 года история Великой Отечественной войны была для него временами даже ближе, чем окружающая реальность. И когда он сам попал на поле боевых действий, то его поразило сходство тех событий и этих.

«Опыт солдат, которые погибли на Великой Отечественной войне, — он для меня остался священным. Когда я с женой, например, ходил на памятник освободителям Донбасса, она спросила: «А кто здесь лежит?» Я ответил, что здесь лежат те, в чей строй большая честь попасть. Но история действительно как-то повторяется. Я бы не хотел быть участником войны. Но история так сложилась», — задумывается Шашка.

Когда-то его глубоко поразила одна из находок: фотография, на которой стояли два улыбающихся красноармейца. Кто они, как сложилась их жизнь, выжили они или остались на полях войны, Шашка так и не узнал. Но часто вспоминал этот снимок уже на СВО.

«Во мне на самом деле мало военного, — признаётся он. — Но я смотрю, например, кинофильмы про Великую Отечественную войну. Вижу, например, разрыв рядом с бойцами, и у меня замирает сердце. Почему? Потому что я всё это видел в реальности. И мне кажется, что всё это происходит со мной».

Последнее стихотворение, выложенное в Тelegram-канале Шашки, посвящено Николаю Гумилёву — поэту и воину, который добровольцем отправился на Первую мировую войну, был дважды награждён Георгиевским крестом за храбрость. Думал ли о нём Шашка, отправляясь в окопы из петербургских клубов? Думал. Но не это стало основным движущим мотивом для него, а то, что в нём нуждалась Родина.

Петербургский поэт Аксель Кобокки, боец-штурмовик, повторил историю героев прошлого, но не потому, что подражал им, а потому, что не мог поступить иначе — его позвал долг.