Сознание. Часть 2: Норма и размах восприятия

Норма - это ноль

То, с чем мы встретились впервые, для нас становится нулём – точкой отсчета. Никаких эмоций по поводу нуля у нас нет. Здесь так принято, и всё! У меня вот такая родина, родители, жизнь. Если человек родился на севере, для него снега и морозы – это нормально, и никаких особых отрицательных эмоций у него к ним нет. Если родился на юге, как норма воспринимается тепло, а снега и морозы – это же просто ужас! Если родители шлепают и ставят в угол – для ребенка это норма, ну, и что тут такого? Если ребенка родители пальцем не трогали, шлепок воспринимается как ужасное унижение, как после этого можно жить?!

Продвижение от нуля в сторону комфорта для нас малозаметно, даже пословица есть на этот счет: «к хорошему быстро привыкаешь».

Например, если человек всегда спал на жесткой мешковине, а тут вдруг купил постельное белье из чистого хлопка или шелка, он поначалу и не заметит разницы. А вот в обратную сторону – большего дискомфорта – разницу сразу заметит, будет испытывать недовольство и отвращение от необходимости спать на мешковине или на земле. Если всегда ел магазинную курицу, а потом вдруг попробовал домашнюю, сразу разницу вряд ли заметит, а если наоборот – всегда ел домашнюю, а тут попробовал магазинную, – будет плеваться.

Если отец всё время бил ложкой по лбу, у подростка нет особого возмущения или обиды – просто такая жизнь и такой отец. А вот если этот подросток увидит другие отношения у своего ровесника с отцом, только тогда сможет обнаружить в себе гордость или обиду. Этих чувств в нём не было, пока не было видимой разницы, базы для сравнения.

Если человек всю жизнь питался низкокачественной едой, он не заметит вкуса и аромата дорогого чая и кофе. Чай и чай, чего там замечать? И только когда привыкнет к вкусу и аромату качественного, а потом попробует второй сорт, только тогда заметит разницу и оценит преимущества высоких сортов.
 

Есть руками в Индии – норма, а вот пользоваться ложкой – не норма. Индийский ребенок так это и будет воспринимать. А европейский ребенок – будет воспринимать как норму использование ложки.

Ребенок, которого бьёт родитель, воспринимает это как норму, хотя ему больно и неприятно. Но даже боль он не может сформулировать/обозначить как «боль». Да, потом он может начать бороться против побоев, но только когда увидит другие нормы у других семей и сочтёт их для себя возможными.

Снег и холод – норма для рожденных на севере. Для южан – не норма, и они всегда удивляются, что кто-то безропотно терпит морозы.

Просто закон развития такой: ноль невидим и неощутим, движение в минус сразу отзывается неприятными чувствами, движение в плюс почти не ощущается, и нужно много циклов приобретения-потерь, чтобы в принципе научиться замечать улучшения.

Так, ребенок от рождения не замечает своих родителей, пока не начнет испытывать недостаток заботы. А очень заботливых родителей, опережающих формирование у него нужды в их помощи, возможно, не заметит никогда! Увы... Об этом следует помнить очень «хорошим» мамам, которые всегда наготове услужить ребенку. Таких мам ребенок не обнаруживает как личностей, воспринимает как «обслуживающий персонал», как «функцию», а не человека.

Да что там! Ребенок не замечает даже своего тела, пока тело не начнёт доставлять ему дискомфорт. Не замечает рук, пока рука не начнет бить его по лицу. Не замечает ног, пока они не начнут заплетаться и ронять его лбом об пол. Не замечает границ своего тела, пока не ударится о мебель. Не замечает, что кожа у него что-то чувствует, пока не испытает перепадов температур, не сопоставит боль с появлением синяков и царапин. Ребенок не замечает, что он писает, если на нём памперс, и заботливая мама этот памперс меняет, не дожидаясь дискомфорта у дитятки (да-да, а потом появляется проблема с приучением ребенка к горшку, потому что как приучить, если ребенок в принципе не замечает, что писает). Здесь следует отметить, что нынешняя ситуация в педагогике и в быту – с избыточной заботой о ребенке и содержанием его в комфорте и в замкнутом привычном пространстве квартиры – очень часто приводит к тому, что дети не могут толком овладеть даже своим телом. Они попросту не замечают его, не обращают на него внимания, не понимают ни ограничений тела, ни его возможностей.

В комфорте, без резких отрицательных изменений, без резких движений тела у нас как будто и нет. Даже у взрослых уже людей. Попробуйте положить руку в покое в теплом мягком месте и почувствовать ее изнутри. Это будет совсем не просто. Вам нужно будет пошевелить рукой, постучать ею, вызывая более сильные ощущения для того, чтобы почувствовать ее, то есть увидеть внутренним взором. Настройки тела такие – на довольно сильные ощущения, а слабые ощущения улавливаются с большим трудом. Вот почему одним только воображением человеку трудно нащупать/увидеть/почувствовать своё тело. Для того нужно иметь уже развитый навык смотрения внутрь.

Отсюда, из этих свойств, и свойственная нам «неблагодарность»: сразу замечаем только ухудшение своего положения. К улучшениям же привыкаем быстро, не замечаем их и не ценим, пока не потеряем. (Замечу, что это относится к улучшениям, доставшимся без борьбы, ибо если боролся и ставил цель достичь конкретного улучшения, то оно будет достижением и предметом гордости.)

Мы не видим ценности мужа/жены/родителя, если не теряли ранее близкого человека. Не видим, что мы представляем собой как народ. Надо долго пожить за границей (потерять родину и приобрести базу для сравнения), чтобы увидеть, понять и оценить достоинства русского менталитела и российского образа жизни.

Сознание улавливает только разницу, вычитает. На первое предъявление предмета/обстановки у человека реакции и эмоций, интереса нет (устанавливается как первичный ноль). Второе и последующие предъявления, если они не отличаются, тоже не интересны. А вот если отличаются, будет реакция. Особенно яркой реакция будет, если отличия в худшую сторону. Изменения в сторону улучшения или непонятно в какую сторону сознание фиксирует, но без особых эмоций.

Таким образом то, с чем мы встретились впервые, для нас становится нулём – точкой отсчета. Никаких эмоций по поводу нуля у нас нет. Здесь так принято, и всё! У меня вот такая родина, родители, жизнь. У нас тут болота, комары и морозы, и никаких страданий по этому поводу. Или – у нас тут мама отвешивает подзатыльники, и чего тут такого?

А вот если мама то отвешивает подзатыльники, то не отвешивает, тогда и только тогда возможно появление эмоций на подзатыльники и мысли на тему «насилия над ребенком» и т.п. Только если первоначально воспринятую норму постоянно двигать в крайности, можно обнаружить нулевую точку и края. Нулевую точку/норму ребенок/человек не осознаёт, как рыба не разумеет воду, пока её из воды не вынут.

Обычно же семейная норма неизменна и потому не замечается, невидима для ребенка. Аналогично не осознаются национальные особенности, когда все вокруг придерживаются общепринятых в этой местности правил. Чужаки, нарушающие неписанные нормы, вызывают в первую очередь эмоции, и лишь потом возможность как-то объективно думать о причинах эмоций и о своих национальных особенностях.

Должна возникнуть разность для того, чтобы мы что-то смогли прочувствовать, потом назвать, потом осознать.
Должна быть пища для осознания – эта самая разность. Нет разницы – нет осознания.
 

Размах восприятия

У младенца эмоции тотальные (захватывают все его существо) и поначалу примитивные: одно большое «нравится» или одно большое «не нравится». Это два полюса с серединой в виде нормы, в которой нет эмоций. Нормой для новорожденного будет – тепло, отсутствие голода, ограниченные движения – то, что было в животе у матери. Младенец поначалу не различает, от чего наступил дискомфорт – от голода, от боли или от одиночества. На этом этапе личности нет – есть одно большое недифференцированное «нечто» с неясными границами. И мир вокруг ребенок также воспринимает как нечто цельное и тотальное, которое либо причиняет дискомфорт, и тогда дитя плачет, либо нейтрально (все хорошо), и тогда ребенок спокоен.

Далее, когда ребенок обнаружит части своего тела, у него появятся разные виды реагирования, например, плач на боль, а на голод – хныканье. Когда ребенок научится сам брать игрушки, ходить и говорить, диапазон реагирования еще больше расширится, и плач становится не так уж и нужен, у ребенка вырабатываются другие способы удовлетворить свои повседневные потребности.

То есть, поначалу у нас только два вида реакции: нравится – не нравится. Если нравится, просто лежу, если не нравится – плачу. Потом диапазон реакций расширяется: если что-то нравится, могу сам взять, могу задействовать плачем мать, чтобы она подала желаемое, а если не нравится, могу заплакать, а могу уползти. Мир из чего-то тотального разделяется на детали – мать, игрушки, тепло-холод, сытость-голод и т.д., и реакции ребенка усложняются.

Для младенца мир велик и волшебен в своей яркости разнообразии, но при этом сам себя младенец не обнаруживает, на месте «себя» у него пустота и темнота. Обнаруживает он себя и подробности мира постепенно, через дискомфорт и боль, фрустрации и разочарования. От яркого солнца зажмурился – обнаружил свет и улицу в отличие от комфортного полумрака спальни. Ушиб руку – обнаружил руку. Набил синяк на лбу – обнаружил лоб. Мама не пришла вовремя – обнаружил маму как нечто, не подчиняющееся его воле. Мир становится всё более сложным и менее волшебным. Оказывается, есть другие люди, и им нужно говорить «Здравствуйте!», и не стоит вставать у некоторых на пути. А это ребенку ой как неприятно: учиться разбираться. Прямо-таки больно обнаруживать, что для соседей он почти никто, что его могут толкнуть или даже ударить. Что шнурки сами собой не завязываются, а машинка может сломаться. Что может пойти дождь и вымочить его, и плевать дождю на гнев ребёнка. Мир вокруг растущего ребёнка становится всё более детальным и сложным, но менее удобным и приятным. Сам ребёнок поневоле становится всё более умным и умелым. А что поделать?! Игрушку не ту подают, приходится самому идти. Без слов не понимают, приходится учиться говорить.

В уже взрослом возрасте: растить детей, строить дом, овладевать профессией – это всё поначалу настолько непонятно, что кажется целой вселенной, романтичной таинственной бездной, где непонятно, за что и как браться. Однако, спустя 2-3 ребёнка, дома или профессии всё это таинственной бездной уже не кажется, как-то ужимается до обыденности. И вот ты уже опытный отец/мать, а ребёнок – это уже не что-то волшебно-непонятное, а просто маленький спиногрыз.

По ходу общения с новой областью пространства ты обнаруживаешь в себе много нового, как бы делишься на разделы, усложняешься, отращиваешь умения, а ранее огромная область пространства параллельно ужимается и упрощается, утрачивает блеск загадочности и великолепия.

Когда ты сам ещё ничего не знаешь и не умеешь, люди умеющие и разбирающиеся, представляются могучими, блестящими, совсем не ровней тебе, ну просто какой-то другой породой. Когда учишься, авторитеты уменьшаются, учителя и мастера совершают всё больше косяков и даже глупеют.

При этом сам ты не сказать, чтобы растёшь, вроде всё тот же, только сложнее, детальнее.

Так что да, процесс учёбы – он печальный, полный разочарований и потери романтики, света волшебства.

А некоторые люди не желают расставаться с волшебством и узнавать «гнусные подробности». Не желают расставаться с идеализацией окружающего и не желают учиться. Мы все, наверное, таких «прекраснодушных» личностей встречали. Это они говорят: «Не трожь святое!». Их прекраснодушие всегда сочетается с нежеланием смотреть правде в глаза и что-то делать/узнавать. Такие люди гордо отворачиваются, не желают знать, но очень много ждут от окружающих. И ещё часто тоскуют по утраченному золотому времени – по детскому ощущению огромного волшебного мира.

Итак, ребенок обнаруживает подробности мира и в идеале должен параллельно обнаруживать подробности в себе, улавливать различия в своих реакциях. Однако та разность, которая улавливается сознанием, может варьировать по размаху. Кто-то способен уловить больший диапазон, кто-то меньший. Как это выглядит на практике?

Есть люди, которые вообще не воспринимают тихие движения души – внутреннюю жизнь. Они воспринимают только внешнее: яркое, заметное, общественно одобряемое. Если еду, то с выраженным вкусом, а не какую-то там кашу или макароны. Когда ими громко восхищаются, им завидуют или подносят им подарки, или когда они приобретают что-то яркое, заметное, или когда их бьют – это им понятно. А одобрение во взгляде – это как? Им доступны только сильные ощущения, слабые не воспринимаются. Им порой даже хочется ввязаться в драку, чтобы «почувствовать себя живым», почувствовать своё тело. А лёгкие прикосновения, когда кто-то погладил, прикоснулся... такой человек не понимает. Зачем это? Что означает? Когда кто-то слегка поморщился или бровь приподнял – это он чего?

Вот когда кто-то то в ногах валяется, умоляя о любви, а потом бьет от разочарования – вот это размах эмоций, вот это да! Настоящая любовь! Настоящее чувство! А когда некоторые просто сидят дома, занимаясь каждый своими делами, посуду моют, блин, зачем вообще такая семейная жизнь и это всё?! Скучно же!

Когда сосед что-то сделал, а этого никто не увидел и не оценил, – зачем такими вещами вообще заниматься?! Как это – решать задачки, потому что интересно? Вы о чем?! Задачи можно решать только когда тебя заставляют или когда награду дадут! Придурок какой-то, математика из себя строит... Или вон книжки ещё один придурок читает, идиот, нашел на что время тратить!

Такой человек не воспринимает мелкие/тонкие вещи и чувства, они ему недоступны, там для него ничего нет, пустота. С ним некоторые вещи нельзя разделить.

Есть известное высказывание про бесполезность попыток игры в шахматы с голубем. Он разбросает фигуры, нагадит на доску и улетит. Это – его голубиный уровень. Он только такие действия может производить. Ваше стремление поиграть, с соблюдением правил – пфф, что за ерунда!? Зачем правила?! Зачем вы сидите неподвижно над доской?! Думаете? Просчитываете? Вы о чём вообще? Соблюдаете правила? Вас можно расстроить разбросанными фигурами и загаженной доской? Ну, так вы слабаки, а я молодец!

Бывает, такой размашистый человек что-то улавливает, что-то его тревожит, что-то звучит на грани слышимости, как звон комара, или как смутная пелена... это раздражает. И люди, которые в таких тонких вещах разбираются, тоже раздражают. Всё время кажется, что нарочно демонстрируют свое превосходство, уязвить хотят. Ему хочется взять верх над ними, как-то унизить, показать ничтожность того, чем они занимаются.

Такие у людей бывают настройки. Они честно не видят и не понимают. Им скучна «нормальная» жизнь и «нормальные» люди. Они стремятся к «настоящей» жизни – блеску, шику, накалу эмоций, ярким проявлениям. И обычного человека они всегда будут пытаться раскачать до своего размаха, а иначе зачем всё это...

Это просто другая плоскость существования, другой диапазон восприятия. Как радио, настроенное на большую длину волны. То, что вне диапазона, радио «не слышит», оно для радио вроде бы и не существует...

Что такое разные диапазоны восприятия? Представим себе воздействие громкого звука и тихого. Вот сидели вы в тишине, и вдруг раздался громкий звук – вы вздрогнете от силы его воздействия. Если же вы были в очень шумном месте, тихие звуки вы поначалу даже не услышите, вам понадобится время и тишина, чтобы перенастроиться.

Если вы сидели в темной комнате, и вдруг распахнулась дверь, впустив яркий свет, вашим глазам становится больно от яркости. Скорей всего вы вздрогнете и прикроете глаза. А если вы заходите с полуденного солнца в темный полуподвальчик, вам придется замереть и некоторое время привыкать к тусклому освещению, прежде чем что-то увидите.

Если вас гладят, а потом внезапно больно бьют, вы вздрагиваете, пугаетесь и на мгновения теряете ориентацию. Если же вас только что исхлестали веником в горячей бане, вы не сможете ощутить прикосновение перышком. Вам опять же понадобится время, чтобы перенастроиться с экстремально сильных ощущений на слабые, на другой диапазон.

Переход от слабого воздействия к сильному вызывает мгновенную сильную реакцию всем телом (вздрагивание) с кратковременной потерей ориентации. А вот обратный переход от восприятия сильного воздействия к восприятию слабых сигналов требует гораздо больше времени, требует телесного замирания, относительного комфорта (чтобы ничего не отвлекало) и мысленного сосредоточения. Понятно, почему плохие новости ярче/сильнее хороших и вызывают более быструю и более безотказную реакцию?

Яркость/размах эмоции и реакции на событие будет зависеть также от того, в каком состоянии сам человек находится. Если в обычном и достаточно комфортном физическом состоянии, которое сейчас считается нормой – в тепле, сытости, без прямого физического воздействия других людей (никто не толкает, не бьет и не орет в ухо) – новости о других людях в таком же благополучном состоянии не вызовут какой-то острой реакции, не вызовут интереса. А вот новости об убийствах, избиениях, голоде, войне – да, вызовут. Ибо разница между собственным состоянием и состоянием страдающих людей достаточно велика, можно уловить какое-то движение внутри себя, какую-то реакцию.

Эти реакции заметны и в повседневной жизни. Если на улице кто-то поскользнулся и упал, это вызовет у большинства окружающих непроизвольные двигательные и эмоциональные реакции – кто-то нервно засмеется, кто-то кинется на помощь, кто-то ускорит шаг, чтобы не видеть этого. Если кого-то прилюдно позорят (ставят в ситуацию социального неблагополучия), у многих окружающих мы тоже будем наблюдать двигательные и эмоциональные реакции – люди будут отводить взгляд, морщиться, отворачиваться, стремиться уйти или, наоборот, заступиться.

Потому что в этих случаях есть достаточно большая разница между состоянием физического и социального благополучия наблюдателей и утратой благополучия у пострадавшего. Эта разница порождает эмоции и позывы к действию. На этом же свойстве базируется и вытягивание денег: демонстрируют боль и лишения детей, бездомных, беженцев от войны, животных – в ответ у благополучных людей возникает потребность действия, которую дельцы быстренько канализируют, предлагая реквизиты для денежных переводов.

Если же человек находится в неблагоприятных обстоятельствах, у него таких непроизвольных двигательно-эмоциональных реакций не возникнет. Не будет острого сочувствия к бездомным детям у человека, который сам без дома или сидит в окопах. Зато у такого человека, возможно, потекут слезы от музыки или красивого танца.

(«Война и мир» Л.Н.Толстого, когда проигравшийся в пух и прах Николай Ростов слушает пение Наташи:
"Что ж это такое? — подумал Николай, услыхав ее голос и широко раскрывая глаза. — Что с ней сделалось? Как она поет нынче?" — подумал он. И вдруг весь мир для него сосредоточился в ожидании следующей ноты, следующей фразы, и всё в мире сделалось разделенным на три темпа: "Oh mio crudele affetto… [О моя жестокая любовь…] Раз, два, три… раз, два… три… раз… Oh mio crudele affetto… Раз, два, три… раз. Эх, жизнь наша дурацкая! — думал Николай. Всё это, и несчастье, и деньги, и Долохов, и злоба, и честь — всё это вздор… а вот оно настоящее… Hy, Наташа, ну, голубчик! ну матушка!.. как она этот si возьмет? взяла! слава Богу!" — и он, сам не замечая того, что он поет, чтобы усилить этот si, взял втору в терцию высокой ноты. "Боже мой! как хорошо! Неужели это я взял? как счастливо!" подумал он.

О! как задрожала эта терция, и как тронулось что-то лучшее, что было в душе Ростова. И это что-то было независимо от всего в мире, и выше всего в мире. Какие тут проигрыши, и Долоховы, и честное слово!.. Всё вздор! Можно зарезать, украсть и всё-таки быть счастливым…
Когда герой, в пух и прах проигравшись в карты, чувствовал себя несчастным, – на этом фоне неблагополучия пение сестры показалось ему прекрасным, чуть ли не божественным. А вот при полном телесном/социальном благополучии воздействие искусства редко бывает сильным.)

Для возникновения эмоций и порывов к действию нужна ощутимая разница. Но у кого-то эта разница должна быть огромной: «я прекрасен – ты ужасен» или «я полностью унижен – ты на вершине власти», – а кому-то достаточно шепотом произнесенного «Эх!» или навернувшихся на глаза слез у соседа, чтобы испытать сострадание и броситься помогать.

Поскольку видимое снаружи всегда ярче, чем внутреннее, само бросается в глаза, и на него не нужно специально настраиваться, люди, улавливающие только большой размах, ориентированы на внешние видимые действия и почти не различают внутреннее. Они не улавливают тонких проявлений эмоций на лице, в теле других людей, поскольку и свои такие ощущения не улавливают. Они не предчувствуют, что к ним подступают, например, слезы, или гнев, и разражаются слезами или гневом внезапно – как для других, так и для самих себя. Они плохо чувствуют боль, а значит, постоянно влезают в рискованные ситуации.

Кроме того, у такого размашистого человека, как правило, постоянное чувство тревоги, ощущаемое нередко как зуд: «Чего бы такого поделать?». Тревога зудит оттого, что нет чувства опоры… как будто он висит в пустоте.

Ведь откуда берется чувство опоры? Во-первых, из постоянства среды, во-вторых, из ощущения внутреннего «я». Второе вытекает из первого. Постоянство среды проистекает из ограничений, накладываемых родителями, которые обеспечивают относительно комфортное существование, не пускают ребенка куда попало, не позволяют ему беспорядочно носиться за впечатлениями, дают ему «поскучать», а в минуты скуки ребенку ведь нечего делать, кроме как обращаться к своему внутреннему миру, проявлять его своим вниманием, включая таким образом осознание самого себя. Именно сознание себя, ощущение внутреннего «я» позволяет ребенку постепенно овладевать пониманием этого мира. Не мама. И не папа. Родители просто создают условия. Внешние обстоятельства не могут быть надежной опорой для «я». Мама то придет, то уйдет. Рука, пока не двигается и пока нам не нужно что-то ею сделать, как будто отсутствует.

Одним из важных факторов для формирующейся личности является постоянство дома. Дом важен и для взрослого человека. Это место, куда можно вернуться, зализать раны, успокоиться и «прийти в себя». Выражение «прийти в себя» как раз и означает, что человек отвлекается от внешних проблем и забот, получает возможность взглянуть на эти проблемы спокойно, как бы со стороны, обнаружить их истинный размер, уложить в общую картину себя и своей жизни. Всё это и является работой сознания, позволяющей «прийти в себя». Внешний мир раздергивает нас, «выводит из себя», но и снабжает впечатлениями. Дом возвращает в «себя». Это как вдох и выдох – нужны обе фазы: и набор впечатлений, и их «переваривание». Без «переваривания» в процессе осознания человек «себя» не найдет. Останется без опоры, без знания себя, без внутреннего мира. Если же у ребенка нет спокойного места и времени для скуки, вряд ли он сумеет найти себя, сформировать свои опоры.

Если в жизни нет изменений, это другая крайность, препятствующая выработке сознания и воли. Человек, постоянно существующий в условиях «нормы», то есть, в стабильных почти не меняющихся условиях, не склонен меняться, развиваться и над чем-то задумываться, ибо незачем. Умственное развитие также не происходит, если нет изменений, с которыми нужно справиться. В самом деле, зачем что-то менять и меняться самому, если все устраивает, и ты ко всему этому уже привык? А если нет желания менять, нет целей, тогда откуда возьмется воля и потребность в управлении вниманием? Неоткуда им взяться.

Стабильность, постоянство, комфорт – серьёзное препятствие на пути формирования сознания и воли, поскольку не позволяют неразвитому сознанию улавливать разницу, слишком уж невелик размах изменений. Неразвитое сознание улавливает лишь крупные изменения. Комфорт и стабильность полезны лишь тем людям, у которых сознание и воля уже сформировались. Для детей неизменные стабильность и комфорт реально опасны, так как сознание может даже не появиться, если среда бедна на сенсорные ощущения, как, например, происходит у слепоглухих от рождения, как у многих аутистов и т.д. Или – другой вариант – изменений достаточно для проклевывания сознания, но недостаточно возможностей для достижения целей (взрослые сами всё за ребёнка делают, или сами не делают, и ему не позволяют ничего делать), тогда не формируется воля – ярким примером могут служить воспитанники детских домов и дети из богатых семей. Но и современные дети, которых взрослые так стремятся «не лишать детства», страдают от отсутствия возможностей действовать, менять окружающую среду, а значит, ограничены в воспитании воли. Может, во взрослом возрасте у них ещё появятся возможности преодолевать сопротивление среды, и воля-таки сформируется. А может, им «повезёт», они быстро достигнут состояния физического комфорта и начнут бесцельно и безвольно искать впечатлений, даже не понимая, чего им не хватает.

Ребенок, помещенный в условия физического комфорта, расслабляется и начинает витать в облаках. Чем комфортнее его жизнь, тем больше витания. Взрослые люди тоже стремятся к материальному благополучию, чтобы «делать что хочется», однако большинство из тех, кто легко достиг этого самого материального комфорта, тоже вместо «делания чего хочется» начинает витать в облаках, безвольно брести, куда бредётся, особенно сейчас, когда витать в облаках можно, удобно опираясь на визуальное: лазить в интернетиках, куда понесёт, играть в компьютерные игры, читать бесконечно художественную литературу и т.д.

Итак:
Когда я внутри самого себя не различаю деталей – я словно пустота, темнота, ноль, зато мир велик и прекрасен, сияет, но так же, как и я, лишён подробностей. Внутри меня темень, снаружи сияние.

Когда я начинаю замечать подробности в мире, я начинаю замечать подробности и внутри себя. Я усложняюсь, мир параллельно усложняется, но и ужимается, теряет сияние. Как будто внутри меня становится больше света и деталей, а снаружи становится меньше волшебного света, размер мира уменьшается. Но количество деталей в наружном мире всегда примерно равно количеству деталей внутри меня.

Когда я уже разобрался в данной области пространства, её значимость для меня исчезает, становится скучно, появляется желание заняться чем-то другим или на другом уровне. Теперь снаружи темно, а внутри полная ясность.

Так что тьма внутри – это сияние снаружи, и наоборот.

Поэтому собственные родители подростку скучны, а неизвестные, но популярные личности – велики и авторитетны.

Поэтому своя страна скучна, а чужая – наполнена сиянием загадочности.

Поэтому первая любовь и проснувшаяся сексуальность наполнены волшебством и значимостью, а вторая любовь и далее – уже не так чтобы очень.