Вход на сайт

МЕДИАМЕТРИКА

Облако тегов

ЗВЕЗДА ИЛИ СМЕРТЬ РОССИЙСКОЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ

Аватар пользователя x-notch

«...И некому молвить
из табора улицы темной...»

О.Мандельштам

«...Улица корчится безъязыкая,
ей нечем кричать и разговаривать...»

В.Маяковский

 

Сегодня почти все группы в политическом спектре России, в том числе и те, кто недавно клялся в верности «курсу реформ» и лично господину (товарищу) Ельцину, но объявляют себя оппозицией, представлены в своей волевой или хотя бы активной части в первую очередь интеллигенцией. Поэтому сейчас, говоря о власти или об оппозиции, приходится говорить об абсолютно подавляющей части той нынешней интеллигенции, которая в той или иной мере соотносит себя с политикой.

И, говоря о ней, снова и снова приходится обращаться к тем многократно описанным и предъявленным обществу (от славянофилов до последних работ А.Зиновьева и политических философов «Новой волны») родовым свойствам (дефектам, вине, беде) этой политизированной интеллигенции, на которых «кажинный раз на эфтом самом месте» спотыкается Россия.

Но в чем же именно беда и вина? И что же все-таки такое есть русская интеллигенция и что сегодня с ней происходит?

Интеллигенция или интеллектуалы

 

Многие отечественные «буревестники» грядущей либеральной эпохи (Ю.Афанасьев, Ю.Левада, Е.Боннер) уже давно и категорически утверждают, что в новой России интеллигенции не должно быть и не будет, а будут настоящие интеллектуалы, элита, «как у них». Традиция эта давняя и идет еще от полемики с народничеством в прошлом веке и от некоторых авторов знаменитых «Вех» (Бердяев и особенно Струве), отчетливо противопоставивших себя и себе подобных как конструктивный «образованный класс» — малообразованной и деструктивной «интеллигенции» или «интеллигентщине».

Не будем воспроизводить весь спектр противоречивых, но во многом справедливых обвинений в адрес интеллигенции, накопленных русской социальной критикой, начиная с ранних славянофилов и кончая перестроечной публицистикой, равно как и контраргументы и возражения в защиту. Тем более что и критика, и апологетика достаточно содержательно и последовательно изложены уже в начале нашего века (сборники «Проблемы идеализма», «Вехи», «Интеллигенция в России», «Из глубины» и т.д.). Отметим лишь наиболее важное для нашей темы.

В большинстве «обвинительных заключений», следующих одно за другим вот уже полтора века, в оппозиции понятий «интеллектуалы — интеллигенция» второе социальное явление весьма решительно, с привлечением обширной социологической аргументации и ссылок на авторитеты, предъявляется в виде уродливого, нежизнеспособного и вредного порождения российского варварства и модернизационных провалов отечественной истории. При этом, на фоне противоречивых и неясных по объему понятий, основным аргументом антиинтеллигентских инвектив служит тезис об интеллигенции как доморощенных «недоинтеллектуалах».

Между тем интеллигенция и интеллектуалы — явления очень разные, относящиеся к совершенно различным цивилизационным пространствам и решающие совершенно несхожие социальные задачи. Принципиальные отличия латинских этимологических первоисточников понятий: intellectualis — рассудочный, умственный и intelligens — понимающий, разумный отнюдь не случайны.

Интеллектуал — продукт специфически западноевропейского развития, социально востребованный как массовое явление в новоевропейское время в условиях преимущественно эволюционного движения социально-государственных систем. Главной характеристикой этого времени оказывается уже давно реализованный цивилизационный выбор, уже несомненное стратегическое целеполагание в социальной сфере, основанное на идее гражданского общества, состоящего из эгоистичных и целеустремленных, рационально отстаивающих свои локальные интересы индивидов. Демократия при этом — механизм выявления равнодействующей локальных частных интересов в политической, экономической и социальной сфере, т.е. воли политически активного (а не абсолютного) большинства и реализация этой воли специалистами управления.

Таким образом, европейское Новое время — уже сделанная ставка на определенным образом понятую и, более того, религиозно освященную (протестантизмом) рассудочную эффективность, базирующуюся на глубоком разделении учреждений, институтов и типов труда. Интеллектуал — рациональный, аналитичный, профессиональный жрец этой эффективности в строго определенном (хотя иногда весьма просторном) храме, в своей четко очерченной сфере деятельности, и для него сущностно противоестественно всерьез внедряться в другие храмы и молиться иным богам. По-русски это — просто специалист умственного труда в определенной области (с позиций российской интеллигенции, как известно, «подобный флюсу»). И все.

Интеллигент — явление совершенно иное. Представляется, что одним из главных родовых свойств сформированного русской и советской культурой типа личностного сознания является его холистичность — тяга к целостному мироощущению, стремление хотя бы мифологизированно «объять необъятное». И практически опробованное в политической истории России («Третий Рим» и доктрина «Православного Царства», коммунизм), и оставшееся в виде теорий и книжных социальных проектов («софийность» религиозной философии рубежа веков, «философия общего дела» Федорова, «тектология» Богданова, «евразийство» Трубецкого, Г.Вернадского и др., «народная монархия» Солоневича и т.д.), — любые социально-философские поиски русской цивилизации несут на себе печать всеохватного, всепроникающего, универсалистского холизма.

Холизм этот, конечно же, не случаен. Россия как социокультурный и государственный субъект строилась на мощном и накаленном духовном фундаменте Русского Православия, которое, по сути, было «отдающим», несущим благую весть всем, кто может слышать и прозреть. Язык «несущего весть» должен был, хотя бы для того чтобы быть услышанным, стать универсальным языком повествования об Универсуме. С другой стороны, Россия всегда существовала и формировалась на стыке двух наиболее активных и очень контрастных цивилизационных миров — Европейского христианского и Азиатского исламского, что требовало глубокой мировоззренческой работы, способной поднять российские смыслы над этими мирами в некоем содержательном, неэклектичном смысловом синтезе. Позже очень сходные задачи ставил особый имперский характер государственности, связанный с отсутствием материальных и демографических ресурсов для силового удержания и культурной ассимиляции огромной территории с крайне разнородным населением, а значит — требующий чрезвычайного внимания к ресурсу смысловому.

Такой особый тип формирования — крайне редкий в мировой истории, ибо чаще всего заканчивался либо быстрым государственным крахом из-за культурно-религиозной неконкурентоспособности и нецелеустремленности (номадические империи средневековья), либо снижением накала смыслового универсализма, появлением некоего культурно-смыслового «уюта» в результате ослабления трансцивилизационных вызовов (Испания после Реконкисты). Но этот тип, с необходимым постоянным совмещением двойной (собственной этнорелигиозной плюс имперско-государ-ственнической) идентичности, не мог не востребовать холизма: и как средства синтеза этих идентичностей в духе и в деятельности, и как способа напряженной межкультурной коммуникации.

Холизм этот всегда императивно требовал соединения священного и обыденного, небесного и земного единым смыслом, общей великой и всемирной целью (Третий Рим, мировой коммунизм).

Холизм этот всегда включал востребование социальной энергетики при движении к этой великой цели через утопическую, яркую и накаленную идеологию.

Холизм этот всегда призывал и использовал для исторического движения России неординарную и сильную личность — харизматического лидера.

Центром и точкой схода русского холизма всегда являлся идеал — мировая или имперская идея высокого религиозного звучания, и именно от лица этой идеи разворачивалась идеология, и именно на нее опирался лидер.

Все исторические прорывы России связаны с реализовавшимся триединством крупной государственной или надгосударственной идеи, универсалистской утопии и яркого харизматика, и все они берут отсчет со смысловой смуты, инициированной предыдущей деградацией старой триады.

Вырываясь из тисков феодальных и конфессиональных иерархий как формы организации материальной и идеальной жизни, Запад последовательно освобождался от посредников между собой и миром, собой и Абсолютом (гражданское общество и протестантизм), «приручал» общество и Абсолют и в значительной мере избавил личность и от общества, и от Абсолюта. В России в силу ее религиозной истории всегда было неприятие посредников, ощущение прямой, личной включенности в целостность. По-видимому, с этим связаны и отсутствие в русской истории развитых феодальных иерархий, и крайне болезненный процесс становления абсолютизма в формах «царь — посредник между народом и Абсолютом» (вспомним максиму Ивана Грозного из письма Курбскому: «...я один за вас и Россию перед Богом ответчик»), и тип российской сельской общины. (Заметим здесь, что еще недавно священник нередко избирался из общины и лишь утверждался в должности церковной иерархией).

Этот традиционный холизм русского мироощущения, в религиозной и социальной сфере наиболее отчетливо проявляемый понятием соборности, с одной стороны — всячески уклоняется от таких типов социального разделения, в которых могут появиться сферы несоборного регулирования, отданные на откуп специализированному жречеству и чиновничеству, а с другой — предопределяет личную и жертвенную ответственность каждой «души» за «целое» мира и социальной общности.

Наиболее сложной проблемой холистического цивилизационного типа во все более усложняющемся мире являются технологии реального народовластия, в которых каждый интуитивно понимаемый и мучительно рождаемый смысл, глас каждой души по любой сущностной проблеме может быть услышан и принят во внимание.

Россия изобрела такую технологию, которая и называется интеллигентностью. Интеллигент — человек, главной внутренней потребностью которого является целостное понимание и объяснение мира, идущее от личной ответственности за этот мир: понимание через со-чувствие, в-живание, со-участие; объяснение через со-отнесение, про-говаривание, творение мифа, создание наглядных образов целостности. Вопрос, таким образом, не в образованности или не столько в образованности, а в том, насколько императивно, постоянно, напряженно взыскуется целостность. Соответственно, интеллигенция — «болеющий всеми болячками мира» преобразователь недо-осмысленного, предъ-явленного океана массового народного сознания в такое состояние внятной артикуляции, сравнения, оценки, которое позволяет уже предметно материализовать, в той или иной мере осуществлять рожденные смыслы, мифы, стремления народа и на этой основе осуществлять выбор цивилизационно-государственной траектории. Или, если угодно, интеллигенция — тот свой, незаемный, ум и тот аршин, который призван понять и измерить Россию.

Для интеллигентского сознания образ целостности, модели сущего и должного мироустройства являются одними из наивысших ценностей. Принципиально ценностный характер этого сознания не может обойтись без «смысла жизни» — онтологических оснований, от лица которых легитимируется вся сфера деятельности.

Будучи глубоко, реально, по сути народной (это касается и дворянско-разночинных дореволюционных корней, и «рабоче-крестьянской» послереволюционной генерации), интеллигенция является полномочным выразителем тех крайне противоречивых и сложных традиций, архетипов и социокультурных кодов, которые определяют историческую преемственность, самость и особость России. Будучи, как правило, образованной и открытой всему новому, в том числе инокультурному смысловому полю, интеллигенция пропускает через себя этот внешний смысловой поток, сопрягает его с отечественным смысловым пространством, продумывает и проговаривает, оценивает, создает мыслительные образы и модели целостности, фильтрует второстепенное и транслирует важное в самую широкую народную гущу. Фонетическое сходство слова с английским «intelligence» — разведка — тоже вряд ли случайно: интеллигенция есть смысловая разведка и контрразведка России.

Выражая продуманное и важное как целостность на всех доступных интеллигенции и народным массам языках — слова, науки, музыки, техники, символа, архитектуры и так далее, — она проявляет, делает видимым тот спектр надежд и стремлений, неотъемлемого и отвергаемого, проклинаемого и благословляемого — смыслов, на котором кристаллизуются ценности, идеалы и идеологии; в этом ракурсе интеллигенция является соборным языком России.

Думание и бормотание дьячка во храме, искание Бога в душе разбойника, накал полемики в марксистских кружках, студенческие споры о смысле жизни, кухонные посиделки с философскими дискуссиями, разговоры в курилках КБ и заводов, неспешные «тары-бары за жисть» мужиков на завалинке — все это интеллигентность. Уже несколько веков отмечаемая иностранцами, характерная даже для самых просвещенных российских кругов нечеткость, рыхлость, невнятность, алогичность и нетематизированность интеллигентских думаний и бормотаний — отнюдь не только и не столько результат дефицита образованности, но в гораздо большей мере — просто оборотная сторона вообще российского и конкретно-интеллигентского холизма. Холизм этот не позволяет ограничить мышление «на тему» рамками исключительно этой темы, ибо прозревает за любой темой богатство и многообразие ее неотъемлемых связей и ассоциаций.

Это думание чаще всего мало похоже на отточенный логический поток Гегеля или рационализм «мозговых штурмов» в интеллектуальных центрах Запада, ибо это совершенно другой тип рефлексии и понимания. Это бормотание редко выражается в ярких предметных формах философских, социологических, этических, политических максим, поскольку это действительно особый язык, на котором только и оказывается возможен разговор об ускользающей целостности.

Но это, иногда внешне малопривлекательное, постоянное думание и бормотание, пожалуй, одно из главных оправданий вчерашнего, сегодняшнего и будущего интеллигентского существования, ибо это думание и бормотание, в котором встречаются и испытывают друг друга на прочность свое и чужое, традиция и новация, Восток, Запад и Россия, улица и высокие кабинеты, дает шанс на реальную смысловую демократию, на возможность общего — соборного — цивилизационного целеполагания.

Однако подчеркнем: только шанс и только возможность, ибо соборное слово народа, во-первых, должно быть оценено, взвешено и пробормотано интеллигенцией, во-вторых, должно быть услышано, понято, принято как народное волеизъявление и поднято на качественно иной уровень интеллектуальными элитами и, в-третьих, должно быть исполнено как Путь России в Мире.

О корнях явления

 

Допетровская Русь — это отмечали многие исследователи — нема и чужда слову-Логосу. Е.Трубецкой, открывший для России и мира северную русскую икону и назвавший ее «умозрением в красках», недоумевал по поводу этой словесной немоты, а Г.Федотов резко определил ее как «паралич языка». У того же Федотова даны достаточно веские объяснения причин этой немоты многовековым отрывом от эллинской и латинской книжности, от внутренней культурной полемики и диалога с инокультурным любомудрствованием.

Представляется, что одной из главных причин и этого отрыва, и этой немоты являлись глубокая и, главное, холистическая религиозность русской культуры. С одной стороны, здесь налицо инстинктивное понимание того, что священная целостность плохо поддается слову произнесенному, дробится и искажается в нем; Логос в этом случае ощущается как грех разъятия и искажения святыни. С другой стороны, есть понимание того, что разъятая Логосом священная целостность неизбежно будет собрана в новые целостности — множественные и разные — от природы к этому склонной русской церковной и светской интеллигенцией. И выйдут — ереси, идейная драка, а за нею вослед — смута. Опыт исторических ересей и церковного раскола достаточно ясно продемонстрировал реальность такой угрозы. Да и светских диссидентов вроде князя Курбского или дьяка Котошихина никак нельзя, как это иногда делают, считать просто изменниками: здесь налицо собственные и вполне убедительные представления о взыскуемой «справедливой» социально-государственной целостности.

Совсем не случайна в свете этих обстоятельств подчеркнуто строгая догматическая принципиальность и неуступчивость русского Православия, нередко обвиняемого в буквоедстве и архаике: только таким образом и можно было держать в узде интеллигентскую страсть к целостности, редко подкрепленную совершенством религиозного знания. И не случайно для придания импульса отечественному Логосу первый российский император вынужден был сделать крайний шаг: поставить на колени Церковь.

Человек русской религиозной культуры ощущает себя лично ответственным за священную целостность и обязанным оценивать каждый вновь обретаемый смысл, либо отторгая его, либо вводя в эту целостность. Во времена допетровской «всеобщей немоты» это дело было почти полностью табуировано Церковью, которая одна только и предстательствовала от лица Абсолюта в сфере олице-творения целостности, в сфере созидания, отбора и сопряжения смыслов. Интеллигентность в народе в это время была «заморожена» массовой необразованностью и смысловой замкнутостью России, и прежде всего оторванностью от инноваций деятельностных (Европы производящей) и инноваций смысловых (Европы богословской, ученой, книжной).

Начатая Петром модернизация, как бы ни относиться к ее методам и историческим социокультурным последствиям, навязала России новую действительность. Эту действительность нельзя было оседлать и осуществлять, не выразив в Логосе, не овладев культурой слова и мысли, соответствующих этой действительности. Но точно так же, не овладев Логосом новой действительности, нельзя было и успешно ей сопротивляться и противостоять. Начиная с этого момента, и стан сторонников петровских реформ, и стан их противников начинают массово осваивать частичный, во многом чуждый, нецелостный язык этих реформ — субкультуру модернизаторов.

Субкультура эта, конечно же, могла быть взята быстро только извне и только кусками. Но, наложившись на русское взыскание холизма, преобразовалась у большинства сторонников модернизации в формы уродливые и неорганичные — фрагменты чужих смысловых полей, претендующие на целостность.

Субкультура эта не могла быть принята широкой российской почвой, поскольку в большинстве случаев использовала (в том числе буквально, лингвистически) чужой язык. Но на начальном этапе она и не отвергалась жестко этой российской почвой, поскольку экспансионировала в основном на пустые, табуированные, «бесхозные» в России смысловые поля. И лишь позже, в попытке распространить свой холистический диктат на подавляющую часть автохтонного смыслового пространства, эта чуждая субкультура встречала активное и массовое противодействие «почвы». 

 

Интеллигенция и модернизации 

 

Петр открыл Россию Европе и снял церковное табу на смысловую сферу, но сделал это при сильном и буквально «свирепом» государстве, которое в значительной мере взяло на себя смыслоконтролирующие функции Церкви. Попытка модернизации приводит к становлению и росту интеллектуальной прослойки, которая исторически очень быстро создает инструмент думания и бормотания — обновленный и чрезвычайно мощный язык — и становится Интеллигенцией. 

Рожденная эпохой в потребности интеллектуализма, российская интеллигенция не могла и не хотела избыть традиционный религиозный холизм. Находясь целиком в Православной религиозной культуре, она не могла не искать оправдания своим действиям в сфере духа, что не могло не приводить к религиозному реформизму или ересям. Будучи по необходимости интеллектуалами, интеллигенты не могут не пытаться обосновать свой религиозный холизм рационально. Будучи в массе своей недостаточно интеллектуалами для выстраивания действительных холистических мировоззренческих систем (да и справедливо сомневаясь в возможности такого выстраивания только на основе рацио), они восполняют и недостаток мысли и образования, и ущербность рационализации собственного предмета — мифом

Создаваемые противоречивые и мифологизированные интеллигентские целостности при жестком диктате государства и (или) церкви в большинстве своем удерживаются в рамках доминирующей идеологической системы. Но уже самые минимальные признаки ослабления государственного смыслоконтроля при Екатерине Великой почти мгновенно провоцируют появление интеллигентского диссидентства различных толков (Новиков, Радищев и т.д.). 

Таким образом, проведение уже первой крупной модернизации обнажило силу стихийного интеллигентского холизма и поставило перед Россией проблему смысловой устойчивости в фазе модернизационного перехода, связанную с сущностным противоречием:

— модернизация требует призвания интеллектуализма и обеспечения высокого социального статуса интеллектуалов, т.е. ослабления смыслоконтролирующей функции государства хотя бы в частных профессиональных сферах;

— в отсутствие мощного идеологического смыслового контроля с религиозным уровнем накала, интеллигентность российского интеллектуализма неизбежно порождает множественность холистического диссидентства, творящего хаос идей и программ и разъедающего цели, технологии и структуры модернизации как процесса по необходимости частичного и заимствованного;

— обеспечение государственной устойчивости требует восстановления либо жесткого смыслового, либо, в отсутствие ресурсов для такового, тоталитарного, всепроникающего государственного контроля общественных процессов, подминающего интеллигенцию и гасящего запал и энтузиазм даже ее модернизаторских групп.

В результате, конечно же, значительная часть интеллигенции самоотчуждается от государства, противопоставляя свои идеалы государственной «неправедности», и блокирует модернизационный государственный порыв деструктивным пафосом отрицания. В результате, конечно же, государство вынуждено отвечать на интеллигентское самоотчуждение и диссидентство репрессивно, в том числе прямыми полицейскими мерами. Возникает самоподдерживающийся процесс конфронтации между государством как инициатором модернизационных программ и интеллигенцией как главным интеллектуальным ресурсом модернизации — и, как итог, крах намеченных реформ. 

Разумеется, и в этом случае лишь малая часть интеллигенции встает в открытую конфронтацию к государству. Просто в крайне вязкую среду проблем, ограничений и ресурсных дефицитов модернизационного процесса добавляется фактор осознанного («делаем вид, что на них работаем») или чаще неосознанного (›«с души воротит») интеллигентского саботажа — и на этом все кончается. Государственная модернизационная мегамашина, ощущаемая интеллигенцией как чужая и чуждая, начинает крутиться вхолостую.

Не в этих ли обстоятельствах причина малообъяснимой любви российской власти к зарубежным «спецам»-интеллектуалам, которым во всех российских модернизациях нередко отдавалось предпочтение даже в тех случаях, когда могли быть задействованы отечественные интеллигентные кадры высшей квалификации? Быть может, иностранцы были предпочтительны по единственному, но главному критерию — могли служить, не рассуждая о целях и целостности? И не являлись ли эпизоды российской истории, связанные с призванием или признанием иноземных правителей, следствием инстинктивного понимания невозможности примирить многообразные отечественные представления и идеалы целостности без не заинтересованного в этих идеалах (т.е. чужого) арбитра, который в силу изолированности от собственной культурной среды не способен был в то же время навязать русской культуре чужие идеалы и чуждую целостность? 

Заметим, что начальная стадия российских реформ всегда раскалывала интеллигенцию не только по признаку «модернизаторы» — «консерваторы». Значительная часть модернизаторов, и это очень отчетливо отразилось в фигуре самого Петра, принимала и проводила модернизацию сквозь зубы, как ненавистное «лекарство», как последнее средство ответить на вызов Запада и спасти Россию. Вряд ли является апокрифом фраза первого российского императора: «...взять у Европы...и повернуться к ней задницей».

 

Смысловые шлаки и «навоз истории» 

Петровские реформы — первый, но далеко не последний опыт попытки российской модернизации, характеризующийся главными родовыми признаками: 

- экспансия чужой культуры на не занятые или малоосвоенные собственным Логосом смысловые поля;

- использование фрагментов чужих смыслов и чужих языков;

- холистичная глобализация и абсолютизация этих фрагментов адептами, стремящимися «выскочить» из собственной культуры;

- запаздывающее противодействие со стороны автохтонного смыслового пространства попыткам вытеснения чужой «целостностью».

Интеллигенция как массовое явление возникает как инструмент сохранения целостности в модернизационных конвульсиях, как способ переварить и сшить с автохтонным резко усилившийся внешний смысловой поток — передумать, пережить и отразить в новом пространстве языка, описывающего новую реальность.

Этот запаздывающий процесс исторически мгновенной переплавки смыслов, идущих от чужого языка, не только вызывает массовый социо-психологический и социо-культурный стресс, но и неизбежно создает огромное количество смыслового «шлака и сора» (из которого, «не ведая стыда», растут отнюдь не только стихи), а также специфическую социальную среду носителей этого шлака и сора. Причем заметим: этот «сор», то, что в странах Запада с их в основном плавной в Новое время исторической динамикой накапливали постепенно и «хоронили» веками, у нас всегда «наваливалось» и «сбрасывалось» в короткие исторические мгновения чрезвычайной плотности.

Кроме того, в России этот шлак и сор, как нигде, агрессивны, ибо претендуют на холизм, на имя и статус целостности, пытаются распространить собственное освоенное смысловое поле на все смысловое и ценностное пространство. Фраза Достоевского «...широк русский человек... я бы сузил...», думается, имела в виду и это, интеллигентски-холистическое свойство отечественного культурного сознания.

Этот шлак требует нейтрализации, ибо, продираясь сквозь него, нельзя двигаться быстро, а России, коли она наконец «запрягла», всегда требуется «ехать» именно быстро или очень быстро.

Наиболее универсальный для России способ нейтрализации смысловых шлаков — накрыть множество мифологизированных, частичных интеллигентских «целостностей» общей смысловой целостностью, более крупной и продуманной, более духовно, интеллектуально и эмоционально привлекательной, — яркой глобальной государственной идеей и идеологией, делегирующей в себя главные императивы народных и интеллигентских чаяний, заставляющей социальное и интеллигентское большинство «забыть» или отвергнуть часть своих «целостностей», не вошедшую в генеральный государственный духовно-смысловой план.

«Третий Рим» старца Филофея и «Православие, Самодержавие, Народность» графа Уварова, нужно признать, были идеями, в огромной мере нагруженными именно этим духовно-смысловым содержанием. Да и Бердяев, утверждающий, что большевики сумели «..заклясть Россию над бездной», имел в виду, как следует из контекста, в первую очередь бездну смысловую.

Однако удается такая идейная нейтрализация далеко не всегда. Во-первых, выстроить смысловую целостность, вполне отвечающую историческому моменту, — труд тяжкий, долгий и редко поспевающий за «временами перемен». Во-вторых, на исторических перепутьях, связанных с открытием мира, возникает несколько генеральных планов (государственных идей и образов государственных идеологий), каждый из которых сопровождается и отстаивается как определенными интеллектуальными и властными элитами, так и верными отчасти идеям, отчасти элитам группами интеллигенции.

В результате в неустойчивом обществе, взбудораженном переменами и состязанием идей, зреет и вспухает раскол. Смуте социальной — мятежам, бунтам, революциям — всегда предшествует смута смысловая, духовная, когда зонтик покрывающей общество государственной идеологической целостности рвется в клочья и обнажает множество конфликтных интеллигентских моделей. (Пожалуй, одним из наиболее ярких примеров подобной «плюралистической» смутной идейной ситуации является период Временного правительства с февраля по октябрь 1917-го.)

И тогда на каком-то этапе, на фоне борющихся ослабевших идеалов и незавершенной или деградирующей, а значит, недостаточно сильной, идеологии, появляется Николай I, казнящий «головку» заговора декабристов и засылающий значительную часть дворянской интеллигенции на каторгу, или Столыпин, одевающий носителей идейного шлака в свои «галстуки», или Ленин, говорящий «...интеллигенция — говно...» и высылающий этот агрессивный смысловой шлак за рубеж «философскими пароходами», или Сталин, загоняющий этот шлак «философскими телячьими вагонами» в лагеря. Ибо что еще может сделать с конкурентами, претендующими не на часть истины и власти, а на всю их полноту, победитель, стремящийся «ехать очень быстро» и избежать поражения? Только превратить их в «навоз Истории»...

 

«Партийная почвенность» и «безгосударственность»

Нельзя принять без оговорок утверждение о беспочвенности интеллигенции (например, Г.Федотов). Думается, в подобных обвинениях по-интеллигентски мифологизируется и ограничивается понятие почвы. «Народная Воля» опиралась на конкретные и широкие, в том числе религиозные (староверы), народные круги; эсеры (и правые, и левые) имели громадную и вполне сознательную социальную базу в крестьянстве; знаменитая социалистическая школа Горького, Луначарского и Богданова (школа на Капри) была создана действительно по требованиям рабочих кружков Москвы, Питера, Иванова и т.д.. С «почвой» все было в порядке.

Главная беда даже не в том, что каждая из многочисленных интеллигентских групп и группок, отражая взгляд на целостность определенной почвы, т.е. части народа (взгляд партии), в силу холизма стремилась навязать свой взгляд целому, категорически не допуская даже частичной правоты оппонентов. Беда в том, что эти группы и группки в подавляющем большинстве случаев не были в состоянии распахать свою почву, не осваивали вполне и до конца собственное партийное смысловое поле, не достраивали свои концепции и идеологию либо до последних целей (до завершенной утопии), либо до технологий реализации (до инструментальной практопии), либо до того и другого вместе. Созданное почти всегда оказывалось наскоро слепленной и неполной схемой, эклектикой малосвязанных смысловых фрагментов, настойчиво претендующей на холизм — т.е. в значительной части смысловым шлаком.

Эта болезнь русской интеллигенции, которую можно определить как примитивизирующую схематизацию, есть особый тип мифологической рациональности, связанный с взысканием целостности в длительном историческом отрыве от возможности практической реализации своих концептуальных моделей. Не будучи даже в минимальной мере поверяема суровой действительностью реального государственного строительства, каждая, даже почвенная и перспективная, умозрительная целостность взмывала в горние выси теоретического идеала, который «для вящего сияния» оказывалось возможно освободить (за остро ощущаемой практической ненадобностью) от многих, необходимых для жизни, но излишних для такого идеала социально укорененных теоретических и практических деталей. Получалось нередко даже очень красиво и эмоционально соблазнительно, но абсолютно непригодно для практической политики, а значит — невостребуемо.

Таким образом развивался второй самоподдерживающийся процесс отчуждения и самоотчуждения большей части интеллигенции от власти: не имея отношения к деятельности по реализации своих представлений о целостности, интеллигенция снижала планку практических, жизненных требований к своим социальным моделям; не обнаруживая практического плана в интеллигентских утопиях, власть все более жестко отчуждалась от интеллигенции; ощущая отчуждающую или даже карающую десницу правящих элит, интеллигенция все решительнее самоотчуждалась от власти. В конце концов это взаимное отчуждение становилось стереотипом и в известной мере традицией интеллигентской оппозиционности власти.

Однако в России, где власть непременно отождествлялась с государством, указанное явление неизбежно приводит к массовому переносу интеллигентской оппозиционности на государство, которое, всегда будучи, конечно же, весьма далеким от любого идеала, при таком подходе может быть легко и доказательно объявлено либо «нецелостностью», либо «неверной, неправедной целостностью».

Возникает и становится типичной парадоксальная ситуация: российская интеллигенция, всегда бывшая государственным классом, не имевшая вне государственной службы и государственности практически никаких осознанных корпоративных интересов (земство — частное и неоднозначное исключение); интеллигенция, мощно заряженная чисто ценностным сознанием, дистанцируется от власти и государства (как в принципе единственных инструментов возможного воплощения своих холистических ценностных систем) и ведет даже не антивластную (это как раз можно понять), но антигосударственную борьбу. То есть рубит сук, на котором сидит.

Представляется, что именно так в ситуации смысловой слабости государства появляется довольно массовая интеллигентская безгосударственность, которая есть, конечно же, бесспорный факт российской истории. В этой связи естественно вспомнить и пораженчество времен Крымской войны, которое отчетливо прозвучало как в эмиграции (Герцен), так и в России, и гораздо более широкое пораженчество времен Японской и Первой мировой войн (инициаторами и главной движущей силой которого, кстати, были отнюдь не большевики). Этот антигосударственный мотив нередко доминирует у части церковной интеллигенции средневековой России («держава — царство Антихриста») и позже у старообрядцев, а затем с удивительной настойчивостью повторяется в новое и новейшее время у светской интеллигенции.

Таким образом, вне эффективного смыслового патронажа государства российская интеллигентность — явление довольно страшное. В сущности, «русский бунт, бессмысленный и беспощадный», начинается всегда со смысловой войны, с распада прежней целостности и предъявления соперничающих образов новых целостностей. Но при этом, в силу множественности таких образов, интеллигентность России оборачивается смысловой войной всех против всех и становится действительно беспощадной, ибо воюют массы прежде всего не за вещи, деньги или землю, а за главную для России собственность — за целостность.

Здесь представляется уместной и содержательной следующая аналогия. Подобно тому, как в западноевропейской цивилизации, как правило, государство предотвращает «войну всех против всех» в сфере деятельности и этим организует общее социальное смысловое поле, в России государство предотвращает «войну всех против всех» в сфере смыслов и этим организует общее социальное деятельностное поле. И, конечно же, для решения столь разных задач востребуются и возникают совершенно разные по структуре и функциям социальные и государственные институты.

Для предотвращения смысловой «войны всех против всех» российское государство прежде всего обязано предъявить обществу такую смысловую целостность, которая покрывала бы сверху, причем не столько отменяла, сколько надстраивала мифологизированные целостности интеллигентских групп. Т.е. речь идет о глобальной, всемирной (меньшее Россию не накроет) государственной идее и государственной (или хотя бы доминирующей) идеологии. До тех пор, пока глубинные холистические пласты русской культуры порождают массовую интеллигентность как мироощущение, Россия может быть только идеократией и ничем иным.

 

Интеллигенция в революции

 

Смысловой распад дореволюционной России начался с распада государственной идеологии, идеальным стержнем которой являлось Православие. Уваровская триада «Православие, самодержавие, народность» как единство идеи, идеологии и харизматика все меньше ощущалась как праведная целостность и все больше походила на оторванный от жизни лозунг. Процесс этот многократно описан и обсужден; отметим главные, на наш взгляд, обстоятельства и причины.

Они и в ослаблении Православия, начиная с Петровской попытки модернизации, и в разрушении его опоры — сельской общины, начатом реформами Александра II и продолженном реформами Витте-Столыпина, и в невозможности устойчиво накрыть единым смысловым колпаком Православия народы иных исповеданий, которые были уже весьма многочисленны в разросшейся империи, и в главном свойстве любой религии: она, как священная целостность, самодостаточна в совершенстве и поэтому практически не допускает смысловых изменений. Последнее при институциональной слабости Церкви в России вылилось в широкое распространение обрядоверия, с одной стороны, и сектантства, — с другой.

Колпак государственной идеологии трещал по швам, интеллигенция, разбившись на непримиримые группы, обдумывала и проборматывала свои мифологизированные целостности, рабочие и крестьянские бунты подавлялись войсками, и во всем этом был хорошо знакомый всем нам мотив: «Так жить нельзя!». Но этатистская этико-нормативная инерция народных масс была такова, что даже унизительное военное поражение и события революции 1905—1907 гг. не смогли сломать государство. Для этого понадобились Первая мировая война и, что главное, открывшаяся широким солдатским (крестьянским) массам самодискредитация последней части целостности — священной фигуры царя — распутинщиной. Хотя основной движущей силой Февральской революции была интеллигенция, предъявлявшая разнородные антимонархические холистические модели, но у этой революции не было бы ни малейших шансов, если бы не созревшая глубокая убежденность народа в неправедности и крахе прежней целостности.

Принявший власть Февральский режим был обречен хотя бы потому, что не смог найти понятий и слов для объяснения смертельно уставшим от войны фронтовым солдатским и офицерским массам главного: за что, за какую идеальную и материальную (для себя) целостность России они должны кормить вшей в окопах и отдавать жизнь. Но он был обречен вдвойне постольку, поскольку идейно опирался на клубок противоречивых, несовместимых интеллигентских мифов. Власть действительно «валялась в грязи», и поднявшим ее в октябре эсдекам и эсерам вначале оказалось достаточно апеллировать к наиболее простым и очевидным ожиданиям и рефлексам обыденного сознания: мир — народам, земля — крестьянам, фабрики — рабочим, хлеб — голодным.

Но дальше в России требовалось предъявить идеал, идеологию и харизматика, и все это вместе оказалось лишь у одной группы интеллигенции — у большевиков.

Легенды о недоинтеллектуализме ядра большевистской интеллигенции следует оставить на совести недобросовестных хулителей. Красный проект строился блестящими интеллектуалами, много лет, упорно, в ожесточенных дискуссиях о якобы мелочах, и в итоге оказался высокой утопией, которая только и пригодна в качестве смыслового колпака для России. С практопией, с организационной проработкой проекта оказалось значительно хуже, эту часть пришлось достраивать и перестраивать в ходе борьбы. Но для этого опять-таки именно у большевиков был механизм: жесткая, закаленная, приобретшая огромный опыт, сверхплотная партия, имевшая навык и думать о целостности, и решать организационно-практические задачи.

Полная история идейного становления коммунистической целостности и борьбы за религиозное содержание красного проекта еще не написана. Но налицо факт: большевики и только большевики смогли предъявить России и красный идеал чрезвычайно высокого, религиозного, эсхатологического и всемирного звучания, и основные контуры идеологии равенства и братства, согласованной с этим идеалом и социокультурными кодами большинства российских народов, и харизматическую личность Ленина. Кроме того, в отличие от традиционных конфессий, красная религия была религией деятельности, религией созидания, религией творчества масс и подкупала массы уже этим: возможностью совершать перемены своими руками.

Большевики (и не только они) прекрасно осознавали и на сто процентов использовали русское и интеллигентское религиозное, тотальное отношение к идеологической целостности. Мережковский еще в 1909 году писал: «Освобождение, если еще не есть, то будет религией...», и революционная элита совсем не случайно предъявляла красный проект по сути именно как религию.

Белые не могли предложить ничего равноценного по накалу и эсхатологичности, кроме уже ослабевшего Православия, в которое к тому же даже в их рядах верили далеко не все. Все остальное было безрелигиознее и слабее даже пресловутой уваровской формулы о Православии, Самодержавии и Народности. Белые сражались в основном за ненавистную социальному большинству реставрацию и против красного проекта, но не за другой, альтернативный, — и уже поэтому не могли не потерпеть поражения. Далеко не большинство интеллигенции и народа решительно пошло за большевиками, но за их противниками пошло гораздо меньше.

Следует признать, что в значительной части народных масс было инстинктивное ощущение и своей вины за кровь гражданской войны, и гораздо более определенное ощущение вины интеллигенции за эту войну как следствие затеянной интеллигенцией смысловой смуты. Антигерой в очках нередко был концентратором общей ненависти по любую сторону баррикад. И, конечно же, как хорошо известно, дореволюционная интеллигенция и в России, и в эмиграции сполна заплатила потом и кровью за эту вину.

Но целостность искалась везде, на всех уровнях, и шли за ней все же именно к интеллигенции с ее холистическим мифотворчеством. Известно, сколь велика оказалась ее роль и в качестве комиссаров в Красной Армии, и в качестве идеологов белого движения, и в качестве интеллектуальных лидеров при командирах разнообразных вольниц, банд и «республик». Кроме того, архивы времен гражданской войны хранят немало писем в Москву типа: «...мы здесь сходом думали-думали, да так ни до чего и не додумались, только передрались. Пришлите нам какого-нибудь жидка или студента, чтоб все объяснил».

Мифы и реальность советской интеллигенции

 

Переход к мирной жизни в нищей и разоренной стране, еще не покрытой колпаком недостроенной красной идеологии, вновь реанимировал интеллигентское думание, бормотание и холистическое мифотворчество. Это мифотворчество частью было материалом для строительства красного проекта, частью — «смысловым шлаком», который объявлялся монархической и буржуазной пропагандой и жестоко вырезался вместе со своими носителями. Репрессии военного коммунизма и гражданской войны, значительная добровольная и принудительная эмиграция, императивы физического выживания в голодной стране в отсутствие средств производства хоть чего-нибудь пригодного к продуктообмену — все это сильно проредило ряды российской интеллигенции.

Тем не менее борьба за идеал, за религиозный, «небесный» стержень российской целостности, за главный компонент холистической триады, была отчаянной и кровавой, ибо в создающейся Красной империи не могло быть несколько равных идеальных оснований. Как хорошо известно, «красная» церковь одолела и отодвинула на периферию социального процесса все конкурирующие идеи, и прежде всего традиционные конфессии российской империи — Православие, Ислам, Буддизм, — чтобы занять их место. Характерный штрих: одной из главных сил, помогавших «красной церкви» сокрушать традиционные конфессии, буквально — стаскивать кресты с маковок и колокола с колоколен, были старообрядцы и сектанты, уже давно религиозно воспроизводившие предъявленный большевиками тезис о богооставленности мира и спасении в деятельности.

И в момент, когда стало ясно, что эта новая церковь есть именно Церковь, и что она своим посылом всеобщего мирового преображения (пресуществления!) и спасения трудящихся реально, практически захватила массы, и что она невиданными темпами начинает воссоздавать под новым названием имперское государство, — широкие слои интеллигенции и в России, и на окраинах, ранее «пережидавшие смуту», стали все активнее присягать советской власти. Это было буквально, юридически для военной интеллигенции, это было фактически для подавляющей массы государственных служащих, профессуры и технической интеллигенции.

Новая власть подкупала большинство интеллигенции, частью — величием идеала, частью — имперским государственническим импульсом, в котором, невзирая на интернационалистские декларации, хорошо угадывалось очень русское по духу мессианское преломление патриотизма, частью — размахом планов и масштабами предстоящей востребованности. Интеллигенции показали целостность и место ее собственных мифов в этой целостности, она в главной массе своей поверила и пошла. Совсем не случайны с этих позиций широко известные факты перехода на сторону Советской власти множества бывших идейных противников из эсеровского, меньшевистского, анархистского и пр. лагерей; людей этих, прошедших школу царских тюрем и каторги, вряд ли можно заподозрить в массовом шкурном приспособленчестве.

Последовавшая идеологическая пауза НЭПа была объективно необходима интеллектуальной большевистской элите для концептуальной доработки одного из главных компонентов смысловой триады, для доведения утопии до практопии. Процесс смыслотворчества в русле красного идеала был напряженным и весьма бурным, и сегодня хорошо известно, что лишь безусловный авторитет Ленина держал под контролем ожесточенную идеологическую борьбу различных интеллигентских групп в РСДРП(б).

Смерть единственного бесспорного харизматика выплеснула на поверхность весь наработанный спектр холистических модификаций красного интеллигентского мифа и превратила идеологическую борьбу — в войну. Конечно, многое из предъявляемых мифов не могло быть вложено в красный проект и было в понимании интеллектуальной большевистской элиты «смысловым шлаком», но многое могло и должно было быть связано, оформлено, согласовано, встроено в практопию, если бы не интеллигентский холизм.

В ситуации отсутствия как безусловного лидера, так и завершенной идеологии смысловую войну внутри партии выиграть было нельзя, и это хорошо понимал Сталин, взявший курс на войну организационную. И, как лучший среди большевиков практик-организатор, он выиграл эту войну, но с целым рядом болезненных компромиссов, двусмысленных союзов и поражений на интеллектуальном поле, поражений в роли интеллигента и члена интеллектуальной элиты.

Сделав вывод из этих поражений, Сталин организационно переиграл своих лучше теоретически мыслящих, более интеллектуальных и интеллигентных соратников-конкурентов в борьбе за лидерство в партии и государстве и последовательно «убрал» этот «смысловой шлак» с политической арены и из жизни. Его приобретением оказались полная, безраздельная власть, контролируемый и послушный организационый аппарат, но еще — острое недоверие к интеллектуализму и интеллигентности и недостроенные концепция и идеология.

Государственнический инстинкт Сталина обеспечивал хорошее понимание реальности внешних угроз для СССР, а религиозное образование — понимание пагубности стихийных смысловых процессов в нашем обществе в отсутствие прочных институтов и надежного идеологического колпака. И Сталин использовал оружие, которым владел лучше всего — аппарат и организацию, применив стратегию обеспечения социальной устойчивости страны через тотальное востребование, через общую лихорадочную деятельность при массированной пропаганде, при красном обрядоверии.

Востребование интеллигенции для намеченных планов индустриализации, для «великих пятилеток» было огромным. Хлынувшая на рабфаки преимущественно деревенская молодежь истово и холистически штурмовала необъятный массив впервые открывающихся смыслов городской и книжной, новой для себя, субкультуры, но в большинстве своем не могла освоить пониманием сколь-нибудь значительную часть представшего перед ней смыслового поля. Дополняя недостающее понимание наскоро придуманным или навязанным пропагандой объяснением, она в неутолимой жажде целостности все глубже погружалась в красный миф.

В результате новая советская интеллигенция стремительно приобретала массу и консолидировалась на общем мифе, но теряла уровень и навык думания и бормотания. Кроме того, она как в части, завороженной спецификой коммунистической «религии деятельности», так и в части вполне и законченно прагматическо-атеистической, почти полностью утонула в этой деятельности; при накаленном понукании «красной церкви» думать о целостности оказывалось как бы незачем и опасно (страх отлучения и репрессий), да и особенно некогда. Одновременно и лояльная к власти старая, и новая интеллигенция и в России, и в национальных республиках буквально захлебнулись в пафосе востребованности, в возможности всеохватной созидающей активности во всех профессиональных сферах; они были в известной мере подкуплены этой востребованностью. Стахановство как стиль жизни, стиль деятельности-гонки в труде и творчестве не агитпроповский штамп, а правда той особой эпохи.

Реальность существовавших в предвоенное время угроз для СССР и общее ощущение «борьбы на выживание Родины» усугубляли эту эмоциональную и интеллектуальную ситуацию и закрепляли общий миф, что позволяло правящей элите без особых социальных проблем хоронить агрессивные «смысловые шлаки» непримиримой и активной части старой и новой, в том числе националистической, интеллигенции в лагерях и подвалах Лубянки. Нет нужды напоминать, сколько при этом было «наломано дров» и сколько неповинных «щепок» — в том числе из находящейся под стихийным подозрением интеллигенции — сгинуло на лесоповалах, великих — взаправду великих — стройках и в рудниках.

Устойчивость социального и интеллигентского существования в целостности общего мифа заметно подорвало окончание войны. Во-первых, война открыла многим, и прежде всего солдатам, «прошагавшим пол-Европы», громадное поле новых смыслов, требовавшее инкорпорирования в целостность и плохо укладывавшееся в красный миф. Во-вторых, неизбежный дистресс после сверхаскетического военного стресса требовал перемен, право на которые подразумевалось бесспорным величием Победы и заставляло активно думать о новой грядущей целостности.

Таким образом, война сильно ослабила тотальное «отлучение от думания и бормотания» и завершилась становлением поколения, вполне вернувшегося к дореволюционным интеллигентским традициям и начавшего творить новые и разные холистические мифы. Этап интеллигентского деятельного активизма и востребованности, связанный с послевоенным восстановительным периодом, несколько затормозил, но не снял этот протодиссидентский процесс. Смерть последнего харизматика — Сталина — и разоблачения «культа», напротив, лишь подстегнули его и породили умеренное, «полухолистическое», с опорой на красный миф диссидентство ранних «шестидесятников».

Однако затвердевший к этому времени, заскорузлый и неразвивающийся колпак выхолощенного, начетнического «коммунизма» оказался настолько жестким и удушающим, что большинство возникающих под ним новых интеллигентских мифов целостности рождалось все более хилыми, мелкотравчатыми и ущербными. Но и в таком виде они казались опасными тогда уже совсем ослабевшей в сфере смыслотворчества партийно-государственной идеологической машине, и после недолгой хрущевской «оттепели» эта машина снова была вынуждена защищаться от «смысловых шлаков» репрессивно.

Одновременно была предпринята новая и весьма мощная атака на конфессии, уцелевшие, выжившие и явно набирающие очки в негласном соревновании за стержневой социальный идеал. Необходимо ясно понимать, что одновременное с усилившейся антирелигиозной борьбой почти дословное включение ряда евангельских заповедей в «моральный кодекс строителя коммунизма» было молчаливой уступкой Православию и в то же время попыткой перехватить у набирающего силу конкурента часть его идейного оружия.

Оставалось от коммунистической триады в этот момент очень немногое: смутно ощущаемая как символ праведной целостности красная идея да лозунг «наша цель — коммунизм», с которым и значительная часть интеллигенции, и широкие народные массы в той или иной мере связывали свои, уже довольно разные, но редко внятно проговариваемые холистические мифы. Идеал и идеология императивно, кричаще требовали обновления и развития, партийная и беспартийная интеллигенция явно демонстрировала все более высокий градус самоотчуждения от нарастающего потока глупых официозных клише, но деградировавшие элиты были глухи и агрессивно-немы.

Полная дискредитация красной идеи на XXII съезде КПСС провозглашением цели «коммунизма как удовлетворения всевозрастающих потребностей советского народа» окончательно подводит черту под эпохой «горячего», живого существования «красной церкви». После этой ликвидации главной идеальной опоры исчезает серьезная телеологема (потребности можно удовлетворять и порознь, и иначе), оказывается бессмысленной и теряет собственный язык идеология, лидеры власти становятся неиссякаемой темой многочисленных анекдотов, взрастивших весьма широкую негативистскую политическую субкультуру, а интеллигенция в массе начинает все громче и решительнее бормотать альтернативные холистические мифы.

На этом огромный конгломерат народов и огромное государство двигаться не могут. И одновременно оказывается, что доминирующий во власти партаппарат, малокомпетентный и в идеологии, и в хозяйстве, не в силах даже мобилизовать интеллигенцию на деятельность, не в состоянии хотя бы купить ее востребованностью. Отлученная от «высоких» смыслов идеала и идеологии, отлучаемая от «низких» смыслов интеллектуализма и профессионализма, интеллигенция сначала только на кухнях, а позже и на площадях все более открыто и массово самоотчуждается от власти, а затем и от государства, порождая феномен уже достаточно агрессивного и озлобленного диссидентства 60-х — 70-х.

Брежневизм — первая фаза массовой смысловой смуты, создавшая массовое советское «общество потребления» и массового человека, вполне отчужденного от высоких целей, идеологии и лидера, а значит и от целостности. Далее смысловое поле страны удерживала, хотя с каждым годом все хуже, лишь очень мощная этико-нормативная инерция традиционного в своей основе советского общества. Недолгая реанимация надежд на идеальную целостность, отчетливо проявившаяся у части общества и интеллигенции во времена Андропова, только углубила последовавшее при Черненко самоотчуждение.

Одновременно, уже начиная с 60-х, на добровольно и бездарно сданное советскими партийно-государственными элитами смысловое поле медленно, но неуклонно входили чужие смыслы: мода, масскультура и радиоголоса. Примитивная и анекдотичная «борьба с тлетворным влиянием Запада» в отсутствие собственной высокой смысловой перспективы, конечно же, не могла затормозить этот процесс и, скорее, приводила к обратному результату: прорывающийся сквозь треск «глушилок» запретный плод казался задыхающейся в бессмысленности интеллигенции спрятанным краешком вожделенной целостности. Интеллигентский комплекс холистической ответственности и жертвенной самоотдачи, не находя пищи в дозволенной смысловой реальности Отечества, все настойчивее обращался в поисках идеальной легитимации к религии, науке, мистике, «за бугор» и — внутрь себя.

Заметим, что именно на конец 60-х — конец 70-х годов приходятся и бум вульгарного физикалистского позитивизма, и оккультно-мистический пик, и период «поэзии на площадях», и интерес к восточному психотренингу, славянскому язычеству и «интеллектуальному» фашизму, и взлет «авторской песни», и становление подпольного мира рок-музыки, и появление «правозащитного» движения, и многое другое, самоопределявшееся именно как контркультура. Заметим еще, что огромная часть сегодняшней религиозной интеллигенции — православных, мусульман, буддистов — «призывом» также из этого времени.

 

Культурный шок перестройки

 

В перестройку страна вошла с острым чувством надежды на идеал и ожидания взыскуемой целостности. И тут же советская интеллигенция с полным основанием предъявила все многочисленные поводы для обвинений, высказанные в начале века авторами «Вех» и «Из глубины».

Огромная часть этой интеллигенции снова — как правило, с позиции надуманного превосходства — истово самовозвышается над собственным народом, выстраивает оппозицию мы («мыслители») — они («совки»), почему-то расценивая свое высшее образование и чуть более широкий словарный запас как символы неотъемлемого права «судить верно и непредвзято».  

Огромная часть этой интеллигенции снова, как в прошлом веке, сначала бросившись на заре перестройки в поток открываемой русской и зарубежной культуры, очень быстро захлебнулась в нем, мифологизировала этот поток и стала ленива и нелюбопытна, не беря на себя труд всерьез, по-настоящему (как она полюбила выражаться, по гамбургскому счету) освоить открывшееся смысловое поле и привести его хоть в сколь-нибудь стройную мировоззренческую систему.  

Огромная часть этой интеллигенции снова, наскоро ознакомившись с предложенным в начале перестройки политико-идеоло-гическим «меню», быстро выбрала наиболее яркие упаковки, кое-как перевела надписи с английского на нижегородский, назвала их собственными «убеждениями» и приступила к «духовному пиршеству».

Огромная часть этой интеллигенции снова, как только стало «можно», с позиций новых благоприобретенных «убеждений» мгновенно и некритически развернула доперестроечный поток своего диссидентского кухонного «любомудрствования» в широкую и тотальную кампанию против базисных смыслов собственной культуры, народа и государства.

«Ее такой сделал тоталитаризм»!? Да, безусловно, основная доля вины за происходящее лежит на компартийно-государственных элитах прошлого, много лет безжалостно вырезавших и прятавших любую искреннюю и серьезную мысль о социально-государственной сфере, изо всех сил навязывавших интеллигенции позицию всепроникающего идеолого-государственного смыслового патернализма. Взаимоотношения с властью, выстроившиеся в довольно жесткую оппозицию «МЫ-ОНИ», определились крайне высоким градусом интеллигентского самоотчуждения от государства. Переход от естественного и необходимого интеллигентского скептицизма в отношении власти к тотальному эскапизму, наиболее отчетливо выражаемому лозунгом перестройки «Долой!», происходил постепенно и неотвратимо.

Безусловно, крайне идеологизированная и ущербная система гуманитарного образования вышибла интеллигенцию из гигантского проблемного поля отечественной и мировой философской, социальной и религиозной рефлексии, создала ситуацию почти тотального гуманитарного дилетантизма. В этой ситуации смысловая активность не могла не направиться либо в узкое русло чисто профессиональной деятельности, либо в неопределенное русло индивидуальных поисков «смысла жизни» и мифологизированных медитаций на темы «уважения к интеллекту» и «вообще свободы», медитаций, трагически оторванных от любых — российских, западных, восточных — социокультурных реалий.

Безусловно, государственная машина подавляла интеллигенцию, но прежде всего не так называемым «тоталитарным диктатом» — бывало круче, но лучше, — а невостребованностью. Речь здесь и о невостребованности многих конкретных профессиональных результатов, и о невостребованности социального статуса знаний и умений, но, главным образом, о невостребованности гражданственности. Интеллигенцию образовывали якобы для того, чтобы она умела думать и решать государственные проблемы, но лишали права влиять на принятие серьезных (иногда даже чисто профессиональных!) решений.

Утрата смыслового лидерства интеллигенцией в условиях ее отсечения от активной работы со смыслами и отсутствие этой работы со смыслами со стороны дряхлой партийно-государственной элиты породили опаснейший феномен духовного компрадорства, когда интеллигенция в значительной своей части отказалась от служения народу и государству как целостности и стала готова служить любым, пусть бы и чужим, кумирам, которые хоть чуть смахивают на богов и хотя бы намеком покажут возможность ее интеллектуального востребования.

Безусловно, именно эта эпоха отчуждения и самоотчуждения почти полностью вытеснила область интересов интеллигенции из табуированной сферы социального в сферу частно-экзистен-циального, замкнув подавляющее большинство жизненных целей на индивидуалистическую, часто внеидеальную самореализацию.

Самый трагический результат этой страшной ошибки или преступления наших правящих элит — то, что у огромной части российской интеллигенции ампутировали гражданскую ответственность. У некоторых ампутировали настолько качественно и полностью, что начисто отсутствуют даже фантомные боли, даже воспоминание о проведенной вивисекции.

Наибольший урон в этом процессе понесла, конечно же, интеллигенция гуманитарная, для которой табуированной оказалась подавляющая часть ее профессиональной сферы, ее поле деятельности и смысл существования. И именно и преимущественно из среды гуманитарной (философской, социологической, экономической, литературно-художественной) интеллигенции выделилась наиболее продвинутая часть интеллектуальной элиты, поставившая для себя задачу перестройки как тотального слома табуирующей социально-государственной машины. Эта долго отчуждаемая от целеполагающего смыслотворчества интеллектуальная элита восприняла горбачевское начинание одновременно и как возможность такого смыслотворчества, и как счастливый случай отомстить власти за свое отчуждение. И в этом качестве «справедливого мстителя» стала искать и нашла сочувствие и поддержку широких, прежде всего интеллигентских, масс.

Знаменитый лозунг «демократических» митингов 89—90 гг.: «Партия! Дай порулить!» — конечно же, был изобретен прежде всего как политическое оружие определенных элитных групп. Но популярность и общественный резонанс этого лозунга не могут быть поняты вне его осознания как «вопля души» приходящей на эти митинги интеллигенции, как зеркального отражения ее невостребованности и гражданской безответственности. И напряженность сегодняшней ситуации именно в том, что часть интеллигенции, сохраняющую верность этому лозунгу, действительно ни в коем случае нельзя и близко подпускать к принятию стратегических решений, к государственной телеологии.

Итак, огромные народные, и в том числе интеллигентские, массы с головой окунулись в перестройку, буквально содрогаясь от предвкушения новой, доселе невиданной целостности и искренне желая быть востребованными в процессе ее создания.

Получили же: идеал «вхождения в Европу» — а значит, путь к чужим целям;

— сильно припахивающую пресловутой «экономной экономикой» и сомнительную для социального большинства идеологию «социализма с человеческим лицом»;

— Горбачева, не предъявившего серьезного идеала и нового образа будущего.

Все перечисленное «не тянуло» на целостность, на мировоззренческую полноту. Но по сравнению с застоем это было, несомненно, уже много, и не случайна массовая и активная поддержка начального этапа перестройки.

Однако следующим этапом оказалась странная кампания тотального отрицания прошлого, на котором и власть (вспомним статьи А.Н.Яковлева или Э.А.Шеварднадзе), и практически все вдохновленные нашим «плюралиссимусом» идейные группы интеллектуальной элиты с абсолютно полярных позиций, но синхронно и согласованно принялись закрашивать черным цветом советскую эпоху. Этот акт драмы, который некоторые наши гуманитарные интеллигенты поспешили окрестить «торжественными похоронами коммунизма», предопределил дальнейший социально-государственный слом.

Перестройка в ее заявленном виде была проиграна уже в тот момент, поскольку такой пропагандистский шок резонансно спровоцировал в массовом сознании (и в первую очередь у «брежневских» поколений) опять-таки холистический миф «черной послереволюционной исторической дыры». Этот миф, во-первых, автоматически дискредитировал и вычеркивал из перспективного смыслового поля самого укорененного в советской действительности Горбачева с его социалистическими идеологемами и, во-вторых, как бы вычеркивал из белого, разумного мира все советские поколения, включая ныне живущее, как поколения «совков», рожденные и жившие во зле. Кстати, не случайно именно и преимущественно старшие поколения, и отнюдь не только ортодоксальные держатели идеала коммунистической целостности, яростно сопротивлялись собственному вычеркиванию.

Миф «черной дыры» якобы превращал массовое сознание в некую tabula rasa, на которой предлагалось строить новую целостность. Август 91-го лишь подытожил процесс, и России явились «партий-ный диссидент» (отрицание Горбачева) —  харизматик Ельцин, цель —  «вхождение в мировую цивилизацию» — и идеология либерализма со всеми его атрибутами: правовым государством, парламентаризмом, прямой демократией и построением развитого капитализма в отдельно взятой стране.

История самодискредитации этого мифа новой целостности достаточно хорошо известна. Оказалось, что на tabula rasa каждого «сов-ка» сохранилось очень и очень многое, что либерализм строить почему-то некому, что вместо правового государства вдруг получается криминальный беспредел, что парламентаризм очень мешает исполнительной власти «спокойно работать», что вместо капитализма организуется мафиозно-номенклатурное воровство; оказалось, что в «мировой цивилизации» Россию как-то не ждут и видеть не желают; оказалось, наконец, что лидер-харизматик — человек со многими странностями и, мягко говоря, недостатками.

Оказалось, что даже такой квазилиберализм порождает феномен легальной оппозиции, в той или иной мере предъявляющей свои представления о целостности и самоутверждающейся через дискредитацию власти.

Оказалось также, что в этой дискредитации почему-то не прочь принять активнейшее и иногда провокационное участие значительная часть той самой либеральной интеллигенции, которая совсем недавно так же истово превозносила Ельцина и штурмовала предыдущие мифологические триады.  

В результате криминальной самодискредитации власти и ее встречной дискредитации интеллигенцией из перспективного смыслового поля в массовом сознании последовательно вымарываются цель реинтеграции в мир, либерализм, идея правового государства, идея парламентаризма, идея честного капитализма, а также целый типологический ряд потенциальных лидеров-харизматиков: партийный диссидент (Ельцин), блестящий экономист-теоретик (Гайдар), опытный администратор-хозяйственник (Черномырдин), патриотичный военный диктатор (Грачев, Лебедь) и т.д., и т.п.  

Великий и могучий 

 

Интеллигенция не может не делиться результатами своих думаний и озарений о целостности, не может не пытаться отдать свои открытия другим. И здесь к ее услугам — удивительный, необъятный, но и очень особенный русский язык. Язык этот, с почти бесконечной синонимикой, с широчайшими возможностями суффиксного и префиксного словообразования, чрезвычайно пластичный и чуткий к оттенкам, к нюансам смысла, является лучшим другом и в то же время фатумом интеллигенции.  

Язык этот вырастал из холистической традиционалистской культуры с ее подозрением или даже нелюбовью к «рацио», которое при любых попытках исчерпать понятие неизбежно уничтожает его самое во всей многомерности связей и богатстве ассоциаций. Не удивительно, что рациональные мотивы, которые на Западе и на Востоке столетиями оттачивались в изощренной теологической полемике, в России серьезного развития не получили даже после отчуждения значительной части интеллигенции от Церкви, даже после создания внешних возможностей для философствования. Не удивительно, что весь русский разговор о ценностях, вся русская философия пропитаны тем духом неуверенности в слове произнесенном, теми попытками дополнить или заменить рациональный дискурс проповедью, метафорой, аналогией и т.п., которые давали основания критикам объявлять эту философию несуществующей или «не философией».

Слова для рефлексии холистического мировоззрения — мало в принципе. Поэтому вполне понятно, что Россия никогда не довольствовалась в своем думании и бормотании собственно речью: крайне высокую значимость имели прежде всего символы метаязыка, которые хоть как-то могли отображать целостность. Этот метаязык использовал символику иконы, архитектуры, орнамента, обряда, а также кодовые слова прежде всего религиозно и эмоционально окрашенного этико-нормативного ряда, вокруг которых выстроено русской культурой и закреплено традицией определенное, в основном одинаково ощущаемое всеми представителями этой культуры ценностное и нормативное наполнение.

Вот именно это одинаково ощущаемое наполнение, стоящее за кодами-символами БЛАГО, ДОБРО, ИСТИНА, КРАСОТА, ПРАВДА, СВЯТОСТЬ, СПРАВЕДЛИВОСТЬ и т.п., и позволяло содержательно вести русский разговор о целостности. Но — лишь до той поры, пока не тревожили коренным образом саму целостность, пока эта целостность не обнаруживала вокруг себя неосвоенный и императивно требующий освоения смысловой мир. Новизна этого мира всегда требует соотнесения его смыслов со старой целостностью, и это соотнесение происходит и в пространстве символическом — музыки, архитектуры, танца и т.д., — но в первую очередь и особенно — в речи.

И в этот момент нередко оказывается, что символические формы не только обеспечивают социальное единство в ощущении целостности, но одновременно скрывают, прячут или затушевывают разномыслие и разногласия по конкретным позициям. Проборматывание конкретики интеллигенцией на русском языке обнаруживает, что каждая интеллигентская «целостность» — при символическом единстве — оказывается уникальной, отличной от других, в том числе родственных по духу и позитивным целям. Даже если при этом интеллигент не преследует задачу выделиться, самореализоваться и самоутвердиться в собственном отличии от других, в силу необъятности языковых средств проборматывание почти неизбежно приводит к провозглашению оппонирования иным целостностям. То, что скрывалось за якобы общепонятными и бесспорными символическими кодами, немедленно обнаруживает себя не как взаимопонимание, а скорее как вчувствование, симпатия и корпоративная солидарность различного уровня и сменяется противостоянием.

Но совсем худо оказывается тогда, когда новая смысловая действительность присваивается частью интеллигенции вместе с чужими и неосвоенными символическими блоками. Тогда возникающая сшибка на уровне речи, дополненная сшибкой на метаязыковом уровне, для своего разрешения категорически требует того, что Россия никогда не взращивала: тематизации, строгости определений, жесткой логики, навыка изоляции и анализа понятий — дискурсивной культуры.

И, раз массовой привычки «поверять алгеброй гармонию» нет, а в речи необъятный предмет «ускользает» от полемики, интеллигентское сознание вынуждено возвращаться к символам верхнего уровня и использовать эти символы в несвойственной им в нашей культуре роли рядовых слов, которые при этом оказывается возможно рядополагать или противопоставлять любым другим словам речи, т.е. принципиально иного языка. Нет нужды объяснять, что подобное «смешенье языков» не только не приводит к прояснению позиций, но дает лишь дополнительный негативный эффект: «замыливание», девальвацию, взаимное уничижение и уничтожение символов. И тогда диалога и понимания уже не может быть: остаются лишь крик, лозунги, клише, потоки заклинаний, метафор и ассоциаций.

Указанная ситуация менее характерна для естественнонаучной сферы, где ценностные проблемы являются в большинстве случаев лишь фоном и где по мере надобности частью заимствовалась, частью взращивалась дискурсивная культура и адекватные профессиональные языки. Хотя и здесь иные заседания ученых советов или теоретические семинары обнаруживают бурную экспансию символического, свидетельствующую о неистребимом воздействии русского культурного субстрата.

Но для социальной сферы в «эпохи перемен» упомянутое «смешенье языков» становится воистину бедствием, приводя после нескольких бесплодных кругов вращения по лозунгам к взаимным обвинениям и далее к печально известным ненаучным технологиям убеждения вроде «апелляции к городовому». По-видимому, вовсе не случайно в нашей отечественной гуманитаристике уже довольно давно появились научные сообщества, подчеркнуто ориентированные на полностью иноязычный или калькированный понятийный аппарат, который якобы только и способен обеспечить содержательное обсуждение и решение проблем.

С последней позицией можно было бы согласиться, если бы не одно крайне существенное «но»: аппарат этот, созданный для анализа и описания другой социальности, не только малопригоден для нашей (ставит ложные вопросы и дает ложные решения актуальных проблем), но и одним своим вмешательством в отечественную социальную жизнь определенным образом смещает, искажает саму эту жизнь (малоусвоенный российской интеллигенцией факт неклассической науки). Но, главное, эта позиция, будучи принятой сознательно и добровольно, оставляет социум абсолютно беззащитным перед одной из наиболее серьезных опасностей — инокультурной экспансией, прямо адресующейся к повреждению базисных социальных смысловых полей.  

 

Интеллигенция в смысловой войне 

 

Уже довольно давно, по крайней мере с окончания Второй мировой войны и фултонской речи Черчилля, на планете наступила эпоха доминирования смысловых войн. Основная стратегия смысловой войны — массированная смысловая атака на «бесхозные» (табуированные или неосвоенные) смысловые поля противника, растабуирование этих полей, осваивание их языками агрессора и экспансия языка и смыслов агрессора с захваченных плацдармов во все социальное смысловое пространство. Заимствование слова — всегда в той или иной мере заимствование чужого и вытеснение собственного понятия. Затем чужие слова и понятия приходят на обжитые, привычные смысловые поля и начинают вытеснять собственные смыслы и сущности чисто терминологической подменой.

В советскую эпоху, особенно во времена «застоя» с все более дырявым «железным занавесом», открывающееся иным смысловым мирам советское общество продолжали держать под прессом жесткого идеологического патернализма. Таким образом, власть в коммунистические времена совершила над обществом тяжкий грех табуирования огромных смысловых полей, играющих важнейшую роль в быстро усложняющейся социальной жизни:

— табуированное поле философии и социологии;

— табуированное поле идеологий;

— табуированное поле религий;

— табуированное поле сексуальности;

— полутабуированное поле западного искусства и литературы;

— полутабуированные поля педагогики и моды;

— и т.д., и т.п.

Эти неосвоенные, «бесхозные» смысловые поля представляли собой наиболее слабые зоны советской «целостности», поскольку были покрыты лишь очень поверхностными негативистскими клише или примитивными «красными» объяснительными мифами.

Технология «открытия» России в начале перестройки через механизмы «гласности» и «вхождения в Европу» была крайне проста: в ранее почти глухом заборе, разделявшем два мира, вырезали смотровые щели напротив идеологических, промтоварно-продовольствен-ных и технологических западных витрин и пустили к щелям всех способных громко и радостно этими витринами восторгаться. Затем в страну — фундаментально отученную от смысловой динамики и совершенно не готовую к освоению больших инокультурных смысловых пространств — резким, взрывным образом вбросили громадные массивы новых понятий, выражаемых либо просто на чужих языках, либо при помощи языковых калек перевода.

Иными словами, советской интеллигенции сознательно подсунули смысловой полуфабрикат со специальной начинкой и в огромной дозе: «неперевариваемый кусок». Стоит ли удивляться, что она до сих пор не в состоянии его переварить и страдает от сопутствующих «несварению смыслового желудка» явлений: словесного поноса, интеллектуальных, моральных и эмоциональных отравлений, высокой температуры полемики, переходящей в болезненный бред, и т.д.?

Интеллигенция автоматически «набросилась» на предъявленный смысловой и языковый субстрат и начала его осваивать, но в массе своей не как недостающую часть взыскуемой целостности, а как новую, праведную и «настоящую» целостность, альтернативную навязшему в зубах агитпропу застойной эпохи.

Парадокс в том, что эту главную черновую работу по смысловой перевербовке России интеллигенция выполняла сама. Отечественные и зарубежные элиты, которые моделировали и конструировали этот процесс, хорошо осознавали и самоотчуждение интеллигентского большинства от идеологического «коммунистического» официоза, и фатум интеллигентского холизма. Вбрасывая в информационное пространство необходимые темы и соответствующий язык, эти элиты понимали, что большинство интеллигенции само слепит, скопирует и пробормочет обществу и правительству нужные конструкторам холистические мифы на «альтернативном» — чужом — языке. Знали они и то, что при сегодняшней интеллигенции, потерявшей в массе навык социальной мысли, эти конструкции будут именно слабыми, социально импотентными и управляемыми мифами.

Управляемость этих мифов во все годы перестройки и постперестройки гарантировалась регулированием внешнего и внутреннего смыслового потока через диктатуру средств массовой информации. Эта еще не оцененная в должной мере эпопея оболванивания собственного народа сорвавшейся (спущенной?) с цепи «четвертой властью» заслуживает отдельного анализа, ибо проводится в России в технологиях современной смысловой войны впервые. Агитационное единство «советской прессы» предыдущих времен при некотором стилевом сходстве имело целью социальную консолидацию, а не социальную конфронтацию и использовало технологии куда примитивнее; в этом смысле оно и в подметки не годится нынешним масс-медиа.

Особенно блистательна, разумеется, роль телеящика, контролеры которого широко используют такие запрещенные в большинстве стран (в том числе и законодательно) приемы, как разрыв сознания (сшибка взаимоисключающих ценностных ориентаций и кодов в пределах одного видеоаудиотекста), психокодирование (вспомним знаменитое ДА-ДА-НЕТ-ДА перед апрельским референдумом 1993г.) и в некоторых случаях даже пресловутое нейролингвистическое программирование. При этом телевидение очень профессионально и обдуманно использует именно символические ряды, которые работают на уровне подсознания и всегда были в России языком целостности, для противопоставления между собой частей сегодняшней реальности: крест на золоченой маковке и березка у реки contra короткая стрижка, красный пиджак и «мерседес» contra портрет Ленина, красное знамя и мегафон contra очки, цветастый галстук и английская речь contra черный «членовоз» и телефонный аппарат с гербом contra...

Одновременно осточертевшие канцеляризмы застойной эпохи сменил новый «крутой» телерадиожаргон, обильно приправленный «американским английским» и, как правило, демонстрирующий грубое насилие над нормами русского языка и интонационными особенностями русской речи. Информационное конструирование квазиреальности в СМИ на фоне шизофренизации массового сознания приобрело такие масштабы, что обыденный мозг, сталкиваясь с противоречиями между этими конструктами и жизнью, нередко склонен более верить телевизору, чем собственным глазам.

Ожидания конструкторов квазиреальности в основном оправдались, и «новояз» стал стремительно заполнять и деформировать политическое, правовое и деятельностное пространство. Общество в массе приняло и стало использовать подмены:

— народовластие — демократия;

— Советы — парламентаризм;

— благо — эффективность;

— производство — бизнес;

— имущество — собственность;

— грабеж — приватизация и т.д.

Назвать народовластием правящую верхушку, расстрелявшую из танков Верховный Совет и наскребшую на выборах и референдуме по Конституции едва ли четверть избирателей,  нельзя, поскольку не поверят и засмеют. А если назвать «демократией», да если расстреляли не Верховный Совет, а «парламент», — уже, пожалуй, можно: слова-то чужие, не жалко. Да и отречься от какой-то «демократии» по той же причине — легче легкого (что, кстати, сегодня уже в массе и происходит).

Назвать делом продажу на рынке ворованных с родного завода деталей, растаскивание государственного имущества или переправку за кордон стратегических ресурсов — ни у кого язык не повернется. А вот бизнесом или приватизацией — пожалуйста, сколько угодно. Назвать состязанием натравливание рэкетиров или прямой отстрел руководства родственной фирмы невозможно, а конкуренцией — сойдет, и немногие поморщатся. Заимствованный язык и понятийный аппарат все настойчивее захватывает и перемалывает «под себя» смысловую и деятельностную реальность России.

По-видимому, проблема возможной смысловой перевербовки, связанная с открытием России миру и импульсивным хватанием и заглатыванием чужих смысловых клише интеллигенцией через элементы чужого языка, хорошо осознавалась дееспособными российскими государственными элитами и вынуждала принимать необходимые контрмеры по утверждению приоритета российских смыслов. Представляется, что в ряду этих мер вполне осознанно проводились и «расфранцузивание» российского дворянства в середине XIX века, и «разнемечивание» русской науки и журналистики в Первую мировую, и многократно осмеянная борьба с «низкопоклонством перед Западом» в послевоенные сталинские годы. Тавро иронического лозунга «Россия — родина слонов» вряд ли исчерпывает действительное культурно-государственное содержание этих кампаний.

Представляется также, что эта проблема была и в кругу живого интереса и контроля новых коммунистических пореволюционных элит России и СССР. Во всяком случае, активное словотворчество в поэзии, прозе, создание аббревиатур в 20-х — 30-х годах (Пролет-культ, в определенной мере РАПП и др.) вполне естественно трактовать как целенаправленный процесс опережающего закрепления становящейся и осваиваемой как целостность новой смысловой реальности в новом собственном языке.

Однако можно возразить, что смысловые войны западноевропейской цивилизации велись и ведутся везде, где происходила (проис-ходит) модернизация, но плоды этой модернизации, проводимой при помощи сходного инструментария, оказались в целом позитивны и для послевоенных Германии и Японии, и для нынешних стран юго-восточной Азии. Что же не так в России, почему процесс модернизации в ней уже в который раз катастрофичен?

Представляется, что в большинстве стран, подвергающихся модернизации, вестернизаторские смыслы и несущий их язык, внедряемые в смысловой войне, оттесняют автохтонное смысловое поле постепенно, сами плавно трансформируясь и навязывая социуму вестернизаторские правила игры, а также изменяющуюся структуру деятельности. Взаимодействие родных и чужих смысловых полей при этом можно условно характеризовать как линейное и определять в терминах смешивания, выдавливания, растворения. Сама возможность такого типа модернизации обусловлена относительной индифферентностью социального большинства к промежуточным, неизбежно эклектичным и ущербным, нецелостным смысловым состояниям, экзистенциальной малозначительностью связанных с этой эклектикой неудобств и, соответственно, приемлемостью этих состояний как массового стиля жизни.

В России любые новые, в том числе вестернизаторские, смыслы и языки практически мгновенно, скачком, становятся кристаллизационными ядрами новых мифологизированных целостностей, частично включающих, но в принципе отрицающих как традиционные автохтонные, так и привнесенные смысловые поля — целостностей, во-первых, множественных и, во-вторых, взаимно агрессивных, что по определению блокирует вообще любую деятельность. Каждое значимое открытие миру, таким образом, у нас массово переживается как экзистенциальная катастрофа и протекает как глобальный цивилизационный стресс, поскольку сам факт появления широкого поля контрастных чужих смыслов и языков всерьез воспринимается как необходимость включать их в свою целостность, как императив мировоззренческой перестройки.

Именно поэтому любая перестройка и тем более резкое открытие миру в России, как нигде, катастрофичны. И именно поэтому, на наш взгляд, Россия всегда вначале реагирует на смысловые вызовы крайне вяло и как бы нехотя: она сначала как бы слушает, но не слышит, не воспринимает, «медленно запрягает», понимая неизбежность мировоззренческого стресса и очень не желая в него втягиваться.

 

Целостность и постмодернизм 

 

Однако сегодняшняя российская ситуация сложнее и страшнее исторических аналогов. Сегодня интеллигенции предлагают или навязывают не просто чужой язык и понятийный аппарат, но язык постмодерна, основными ключами которого являются деконструкция (поиск и предъявление противоречий любой живой смысловой реальности), десистематизация мышления (отрицание возможности системы любого уровня как осмысленности) и антихолистичность (тотальное и законченное отрицание любой возможности целостного мышления о мире).

Сразу оговорим, что здесь имеется в виду не постмодернизм как эстетическое течение, в котором есть своя правда отрицания застоявшихся в элитарном самолюбовании художественных форм, а постмодернизм как философская технология разборки мира на несвязанные части и предъявления уродства этих выдернутых из целого, обессмысленных частей в качестве истины, блага и красоты смыслового плюрализма.

Теоретик философии постмодернизма Ж-Ф.Льотар выразился на этот счет достаточно определенно: постмодерн — ситуация, когда целостностям уже не верят, тотальность как таковая устарела, наступает эпоха раскрепощения частей. И далее: позитивная оборотная сторона этого раскрепощения — счастливый случай, создающий возможность ограниченных и гетерогенных языковых игр как форм активности и форм жизни. Понимание и консенсус существуют лишь внутри языковых игр, но не за их пределами.

Заметьте, консенсус и понимание, а значит заодно и серьезность, и ответственность — лишь внутри игры, лишь в частных рамках назначенных для этой игры правил. Очевидно, что при таком игровом подходе интеллигенции как этосу, как социальной группе заранее и навсегда отказывают в праве на любую общественную субъектность, на любую значимую роль в будущей России. Очевидно также, что игровая интеллектуальная ориентация как универсум приводит к отрицанию не только интеллигенции как главного носителя холистического типа мышления, но и России как основного держателя «отмирающего» холистического мировосприятия.

Апокалиптические опасения некоторых нынешних идеологов из патриотического лагеря по части вредоносности для сегодняшней России либерализма, думается, не вполне по адресу. Сегодня страшен не либерализм — и потому, что основательно дискредитирован, и потому, что с ним Россия разберется и ассимилирует полезное, отделив зерна от плевел. Не так страшен даже фашизм, ибо массово отторгается на стихийно религиозном уровне; поэтому, представляется, при любых исторических коллизиях не сможет эта целостность всерьез и надолго накрыть Россию.

Страшен именно постмодернизм, где исчезают серьезность и подвиг, где обыгрываются и осмеиваются жизнь, страдание и смерть, где аннигилирует само понятие целостности. Миссия постмодернизма — крошить, склеивать наоборот и пародировать все, что человечество родило, выстрадало и с чем породнилось в своей истории — то, что оно ощущает как идеалы и ценности; по большому счету — крошить и осмеивать Историю. Перефразируя классика, можно сказать, что если Возрождение взрастило плеяду гигантов, а модернизм Нового времени видел далеко вперед, стоя на плечах этих гигантов, то постмодернизм свалил модернизм лишь затем, чтобы, стоя на плечах гигантов, публично гадить им на головы. Тревожно наблюдать, как часть нашего постперестроечного богемно-артистического «бомонда» с готовностью подхватила и буквально, физически развивает именно эту «фекальную» постмодернистскую линию.

Попытки некоторых теоретиков постмодернизма (например, В.Вельш) развести философию постмодерна и довольно широко известную концепцию постистории представляются достаточно неуклюжими. Основываются они на сужении понятия постистории до представлений А.Гелена или Ф.Фукуямы, формулирующих это явление как дальнейшую невозможность крупных социальных инноваций. Постмодернизм же явно и настойчиво указывает другой путь: путь замены Истории — Игрой, где бесконечное множество инноваций (смысловых, деятельностных, интеллектуальных, социальных) будет твориться или возникать в результате игры в локусах разъятой целостности мира на употребимых лишь в этих локусах, но никак не связанных между собой многообразных языках этой игры.

Незачем говорить о неприемлемости игры жизнью для религиозного сознания, для которого здесь императивно христианское «обезьяна Бога есть Дьявол». Игра-отражение, игра-имитация, игра-пародия и самопародия, заменяющая и вытесняющая жизнь и диктующая ей свои имитационные законы, делает человека, поверившего в игру как в жизнь, абсолютно бессубъектным и полностью зависимым от игроков, устанавливающих или изменяющих правила.

Причем еще раз подчеркнем: особенно опасно это явление именно для России и для российской интеллигенции. То, что западноевропейская цивилизация, в основном изжившая холизм и входящая в постмодерн, в массе своей ощущает именно как игру (в либерализм, в восточную мистику, в национализм, в коммунизм, в фашизм, «в бисер»), российская цивилизация переживает как высокую трагедию, требующую безотлагательного холистического осознания и приведения в целостность. И — оказывается в положении хирурга, пытающегося из заданного ущербного набора частей создать жизнеспособный организм путем соединения аорты с прямой кишкой. Не этот ли процесс мы наблюдаем последние годы уже у нескольких генераций российских «реформаторов»?

Игра как стиль входила в советское общество постепенно и сверху, от интеллектуальных и властных элит, по мере угасания посыла «красной церкви».

Прежде всего, диссидентство и часть интеллектуальных элит были куплены показной, демонстративной западной востребованностью. Они приняли формулу «борьбы против тоталитаризма» и оказались включены в игру по правилам «свой среди чужих», с соответствующим «агентурным» антуражем конспирации, литературно-публицистической провокации, пародийных двойных комбинаций и т.п. Часть в этом процессе «борьбы» оказалась настолько запутана в игре, что стала в прямом, буквальном смысле агентурой, осознанно и неосознанно управляемой с внешних и внутренних политических терминалов.

Одновременно значительная часть властных и околовластных элит, вполне освободившись от патологического страха сталинских времен и окончательно потеряв «красную» веру, естественным образом сбросила мораль, стиль и ценности официальной идеологии. При этом она внутри, для себя, не просто приняла и воспроизводила стиль и мораль альтернативных забугорных идеологий, но и с удовольствием встроилась в процесс пародирования проповедуемых массам идеологических штампов и этических норм — то есть опять-таки включилась в игру с собственным народом. Эту игру также поняли, оценили и приняли на Западе и, конечно же, начали подыгрывать.

В результате в советской жизни было развернуто сразу несколько весомых, явленных постмодернистских игр, в которые естественным образом втягивались вослед за диссидентством и властью все более широкие слои интеллигенции. О степени внедрения игровой психологии в кровь и плоть нынешних элит можно судить хотя бы по частоте употребления слов «обыграть», «переиграть», «наиграть» и т.п. в современной политической лексике.

 

Немного психологии 

 

Психологические изменения у сегодняшней интеллигенции нельзя в целом не признать пугающими. Основным, лежащим на поверхности фактором смещения интеллигентского сознания и самосознания является беспросветная чернота невостребованности. Этот фактор еще не вполне осознается, отторгается осмыслением, прячется за мифы «переходного периода» или «временных проблем трудоустройства в новой экономике», но уже настойчиво требует принятия решений. Качество этих решений, разумеется, индивидуально, но все же обнаруживает определенную типологию в связи с формами прошлой деятельности.

Творческая интеллигенция в основной массе тихо гниет или наперегонки старается прильнуть к политической и экономической власти. Проявляемый при этом иногда сервилизм уже, пожалуй, оставил далеко позади вошедшие в притчу и анекдот эпизоды эпохи «тоталитаризма» или «застоя».

Гуманитарная — частью также находит себе место на рынке педагогических, публицистических, аналитических и пр. услуг, частью прячется в свои дышащие на ладан ВУЗы и НИИ в надежде переждать смуту, частью оказывается выброшена из игры и близка к отчаянию, частью уже «сложила дары» и примеряет погребальный саван.

Техническая — кто успевает встроиться в т.н. «бизнес» и даже пробиться в первые ряды «новых русских», кто судорожно цепляется за уже не оплачиваемые рабочие места в остывающих цехах, аудиториях и КБ, кто с переменным успехом челночит по дальнему и ближнему зарубежью, кто прилагает руки и голову к обслуживанию преуспевших.

Все это можно по-человечески понять. Здесь чаще всего соединяются естественная жажда профессиональной востребованности и чисто прагматическая необходимость зарабатывать на жизнь, кормить семью. Но следующим неизбежно становится и другой шаг: встраиваясь в эту систему в условиях конкуренции, интеллигент оказывается связан необходимостью систему охранять и защищать своими технологиями и средствами — чтобы жить; он, как и всегда ранее, становится заложником системы. А самого главного для интеллигента — веры и надежды на эту систему — нет.

В результате во всех без исключения группах интеллигенции — довольно массовая ностальгия по застою, страшный идейный раздрай, смятение и нарастающее чувство собственной обманутости и вины. Успешные интеллигенты-бизнесмены получают все больше оснований сомневаться в долговечности «успеха», удачливые слуги власти и денег отчетливо понимают все возможности быть низвергнутыми с Олимпа, и все меньше счастливых своей удачей. Зреет широкое осознание простого и непреложного факта: как класс по сути и преимуществу государственный — интеллигенция, отрекшись от «плохого» государства, отреклась в том числе и от себя.

Кроме того, российская интеллигенция всегда сравнительно быстро переживала новизну в деятельности и возвращалась к своему призванию — поиску холистических смыслов. Обнаруживая, что инструменты «либеральной экономики», «свободы слова», «обогаще-ния» и т.п. по сути своей предельно просты и примитивны, что здесь не пахнет ни императивной для глубинных пластов интеллигентского сознания моралью справедливости и жертвенной ответственности, ни взыскуемой целостностью, часть этой интеллигенции уже приходит к их отрицанию. Кроме того, у интеллигенции в нашем все еще традиционном обществе мода на обогащение проходит еще быстрее, чем другая мода, ибо она корпоративно неорганична или даже греховна — а значит, вышибает из корпорации, лишает имени. Недаром самое тягостное ощущение, в котором часто признаются сегодняшние преуспевшие в «бизнесе» интеллигенты, — необходимость общения с «новыми русскими» по их правилам и на их языке.

И тогда начинается самое мучительное — процесс осознания ситуации и своего места в ней, который с необходимостью стартует от признания обмана и самообмана. Интеллигент готов сравнительно легко признать, что его обманул базарный аферист или уличный наперсточник; некоторым это даже придает в собственных глазах почетный ореол «неотмирности». Но как трудно — почти невозможно — сознаться, что тебя «облапошили» в главном, в сфере целей и высоких смыслов, приобщенность к которой всегда составляла один из основных предметов интеллигентской гордости и самоутверждения! И тогда сознание автоматически включает компенсаторные психологические механизмы, позволяющие либо спрятаться от ответа, либо не признать или замолчать собственные ошибки.

Наиболее распространенные поведенческие модели:

— «я выше политики, этим грязным делом пусть занимаются те, кто уже запачкался или не стыдится запачкаться во всей ее лжи, крови и преступлениях», — самый простой и очевидный способ оправдания своего самоотчуждения;

— «я понимаю политику во всей ее полноте; существуют простые и опробованные в истории стандартные рецепты решения социально-экономических и политических проблем; трагизм ситуации в России состоит в том, что ее нынешние лидеры либо недостаточно умны, чтобы понять и использовать эти рецепты, либо недостаточно нравственны, чтобы реализовать их честно и последовательно»; «нужно найти (избрать) других лидеров, которые просто будут эти рецепты неукоснительно выполнять»;

— «все, что делается в России (а ранее в СССР), делается правильно и в соответствии с исторической необходимостью; люди, в силу подлости, глупости, инерции или корысти не желающие подчиниться либерализму, рынку и демократии, ведут войну против необходимости и железных законов истории; они должны быть сметены и уничтожены: «кто не с нами, тот против нас»; «я прогрессор, ибо на моей стороне история и необходимость».

Такое сознание готово упорствовать в ошибках даже в ущерб собственным очевидным ценностям и интересам. Печальный пример подобного поведения: женщина весьма демократических убеждений, недавно уволенная из своего НИИ в результате прекращения финансирования исследований, вынужденная зарабатывать на хлеб продажей газет на улице и явно находящаяся в бедственном положении, при нашей случайной встрече с неестественным подъемом поделилась своим восторгом по поводу «предоставившейся возможности освоить маркетинг этого сегмента сегодняшнего рынка».

Но осознание наивной ошибочности обретенных в перестройке социально-политических позиций нередко приводит интеллигента к другой крайности: убедившись в своей ошибочной оценке в сфере социально-политического, он вдруг начинает вообще сомневаться в качестве своих мыслительных способностей, в своем интеллектуальном профессионализме. В наиболее резких формах это приводит к отказу от имени и миссии, от самоназвания и статуса интеллигента, — отказу, подогреваемому широко растиражированным прессой мифом об ущербности отечественного образования. Опять-таки холистическая мифология самооплевывания отливается в формулы:

— какой я к черту интеллигент, если образование у меня — вечернее, а в некоторых журналах я треть слов не понимаю;

— работать мне негде, и не нужен я никому при настоящей демократии и рыночном капитализме, который всему определяет истинную цену;

— «если я такой умный, то почему такой бедный»; значит, не умный, и платить мне не за что.  

Истерика, пофигизм, отказ от холизма, отказ от себя — ничто из этого не есть выход. Отсюда единственный путь — в деинтеллектуализацию, деквалификацию, в чуждые и осознанно неправедные стили жизни, одинаково морально разрушительные и для интеллигенции, и для России. Но тактика добровольного самооплевывания и ухода, «сложения с себя венца»  неоправданна и близорука еще и потому, что каких-либо других объемных «экологических ниш» для интеллигента-расстриги в сегодняшней и завтрашней обваливающейся России просто нет. Поэтому, выходя из своей социальной роли, из сферы профессионального интеллектуализма и социально-государствен-ного думания и бормотания, интеллигент не только добровольно оставляет общее поле боя, не просто соглашается с оппонентами, отказывающими ему в праве на существование, но и плетет веревку, на которой его очень скоро потащат вешаться. 

 

Элита, общество, власть 

 

Часть интеллектуальной элиты, как уже сказано, была куплена новой востребованностью, заказом на разрушение. Выполняя подобный заказ, эта часть, начиная с определенного момента, не могла не вписать свою деятельность в некоторую идеальную схему деструктивной целостности («весь мир насилья мы разрушим»), которая одна только и могла служить для таких (разумеется, интеллигентных) интеллектуалов онтологическим оправданием собственных трудов по ликвидации СССР. Однако, по мере приближения момента «а затем», эта часть не может не задаваться как вопросом о позитивной части цитируемой формулы (каков будет новопостроенный мир), так и вопросом о реальном содержании того «мы», которому будет этот мир принадлежать.

Сходство позиций в главном вроде бы проявляется: мир будет принадлежать интеллектуальной элите. Однако сколь-нибудь внимательный анализ быстро обнаруживает, что интеллектуальная элита здесь обычно понимается не по Ортега-и-Гассету (моральное и интеллектуальное превосходство над народной массой плюс наивысшее чувство социально-государственной ответственности), и даже не по Парето (врожденный психологический комплекс способностей к управлению людьми), а скорее по Макиавелли или Бернхейму (технологическое знание рычагов, механизмов и прочей «клавиатуры» социально-государственного управления и умение на этой клавиатуре играть).

И на этой тонкости, кто именно и как будет играть на социо-политико-экономической клавиатуре, окончательно рассыпается былое единство. Деструктивное единодушие перестроечных лет сменяется все более жесткой конфронтацией, охотами на коммунистических ведьм и капиталистических гусей, нагнетанием истерик борьбы с нацфашизмом и демфашизмом — короче, той атмосферой увлеченной политической игры, в которой нет места ни ответственности перед собственной историей и прошлыми поколениями, ни государственным интересам страны, ни идеальным целостностям, которые могли бы предъявить современному истерзанному и дезориентированному обществу жизненный смысл и стратегические цели.

Эта практика без теории, псевдопрактопия без утопии, по принципу «ввязаться в драку, а там посмотрим, главное — власть», — проводится в жизнь, надо признать, все более квалифицированно и «технологично». Но при этом такая практика парадоксальным образом стремительно отдаляет «игроков» от реальной власти.

Власть в России с ее принципиально «неатомарной» социальной базой имеет специфический объект — холистическое общество. Это общество не просто не принимает язык подобных технологий. Это общество на постмодернистские игровые вызовы власти отвечает своим множеством квазихолистических игр, интуитивно нащупывая такие их правила, сквозь которые проходит без видимого сопротивления направляющий, карающий или указующий перст власти. Погружаясь в такие холистические «параллельные миры» (чего стоит, например, уже входящий в обиход термин «альтернативная криминальная юстиция»), общество не то чтобы дистанцируется от власти: оно, подобно квантовому ансамблю частиц в современной физике, начинает струиться без видимого сопротивления и без существенных властных результатов сквозь технологическую властную решетку.

Безусловно, в подобных играх общество непоправимо разрушается. Во-первых, взаимопроникающие игровые смысловые пространства не могут быть охвачены единой (даже для какой-либо социальной группы) иерархией ценностей, а холистическое общество базируется прежде всего на ценностной иерархии, легитимированной идеалом и от него же отстраивающейся. Во-вторых, возникающие холистические игры, претендуя на тотальность, в силу своей игровой сущности не предполагают диалога с иными — также холистическими — играми, в принципе не подразумевают их учета и понимания их правил.

Эти процессы стремительно обрушивают даже зачатки той крайне существенной опоры социальности, которую Просвещение на своей социокультурной почве называло «Общественным договором» и которую наши реформаторы якобы собирались заложить в фундамент новой государственности. В итоге общество даже не раскалывается, что всегда было характерно для смысловой смуты в России: оно распыляется, десоциализируется и регрессирует к неородоплеменным или даже биологическим, стайным структурным типам.

Заметим, что, с учетом холистической истовости каждой «стаи», единственности признаваемых ею правил собственной игры, такое общество становится почти неуправляемым. Не являясь полноценным субъектом власти и будучи не в состоянии сформулировать и делегировать элите власти внятный заказ на управление самим собой, такое общество в то же время не есть и полноценный объект элитного властвования, ибо не может и не хочет в сколь-нибудь массовой своей части добровольно принять предлагаемые элитой правила любой игры, в этом смысле как бы стихийно сакрализуя сам исключающий сакрализацию постмодернизм.

При этом, сколь угодно жестко отказываясь в очередной раз от этой интеллигенции, не оправдавшей миссии и ожиданий, общество ни от интеллигентности, ни от тяги к целостности не откажется. Российское интеллигентное общество здесь оказывается подобно пресловутой подопытной крысе с электродами, вживленными в мозговые центры удовольствия: оно начинает непрерывно нажимать на кнопку, т.е. тешить свой холизм в наконец дозволенных локальных игровых пространствах столь безоглядно и самозабвенно, что готово умереть от голода во имя сотворяемых холистических игровых мифов. Какая уж тут власть... Если перевести сказанное на язык физических аналогий — диссипативные структуры слабо взаимодействуют, неустойчивы и малоуправляемы.

А значит, единственным конструктивным выходом для элит, запустивших Игру, является — хотя бы во имя власти — отмена этой Игры. И здесь, как всегда ранее в России, либо — либо: либо эта отмена будет репрессивной, либо онтологизирующей, идеальной, утопически-идеологической. То есть — ради сохранения общества и государства как объекта власти — возвращение к идеократии тем более тотальной и накаленной, чем дальше зайдет процесс социальной игровой диссипации.

  

Что дальше?

Не затрагивая крайне принципиальный, но выходящий за рамки данной темы вопрос о возможном фундаменте такой идеократии в сегодняшнем суперсложном мире, включенном в войну-гонку за все виды ресурсов, зададим другой: каким должен быть властный субъект, способный взять на себя полноту ответственности за стратегические цели и идеократический базис холистической социальности? Что есть такой субъект в нынешней уже глубоко постмодерной ситуации, которую один из крупных отечественных элитных лидеров перестройки хлестко и эффектно (хотя и неточно) определил как «новизну невозможности никакой новизны»?

Для любого (а в особенности — сегодняшнего, а еще в большей мере — холистического) стратегического целеполагания необходим субъект, владеющий аппаратом, который можно назвать ЭНЦИКЛОПЕДИЧЕСКИМ УНИВЕРСАЛИЗМОМ. Понятие адресует к известным историческим фигурам Платона, Аристотеля, Данте, Леонардо и т.д. Но эпоха — иная, причем уже давно, актуальный «антропогенный» универсум расширился до пределов невероятных. Это расширение универсума наблюдается с времен Просвещения: Руссо, Вольтер, Дидро, Д'Аламбер, Гете, Гердер, Лессинг — еще энциклопедичны, но уже не вполне (или просто НЕ) универсалисты. Ломоносов, Гегель, Эйнштейн, Вернадский — еще вполне универсалисты, но уже не вполне энциклопедичны. Постмодерн в тех или иных формах постулирует: человечество уже исчерпало все содержательно новое, что соразмерно Человеку, пусть даже и гению. Видимо, он в узком смысле прав: интегрировать на индивидуальном уровне субъектные ипостаси универсализма и энциклопедичности в сегодняшнем «информационно перегретом» мире уже не удается.

Запад понял это обстоятельство довольно давно, и также давно сформулировал ответ. Западный ответ — в технологизации целеполагания с опорой на интеллектуализм, в использовании многоракурсного, в том числе социального, моделирования и последующей «оптимизационной» сшивке частных моделей. То есть — в суммировании разъятых энциклопедичности и универсализма, которое обычно почему-то называют «системностью». При плавной, некатастрофической государственной динамике и осторожных действиях в парадигме «малых шагов» (в отсутствие острых вызовов), т.е. при тактическом целеполагании, такая технология срабатывает и создает иллюзию решения, иллюзию работоспособности подхода, в пределе как бы освящая прагматизацию целеполагания.

Однако для стратегии и острых нелинейных, хаотизирующих модельное пространство ситуаций этого явно недостаточно: при любых ресурсах невозможно из частных моделей вывести динамическую мо-
дель неравновесного хаоса. Хаос можно либо оседлать глобальной проектной деятельностью в холистическом смысле, либо плыть на его гребне. Видимо, это очень ясно ощущает К.Поппер: отсюда его яростная критика холизма как мировоззренческого подхода, недоступного моделированию (и, следовательно, возможного оружия против Запада), отсюда же его призывы «заклясть хаос» как ситуацию, в которой бессильны «интеллектуальные» модельно-управляющие инструменты. Интеллектуал способен играть в стратегии частной модели по ее внутренним, им самим назначенным правилам. Но в Хаосе — правил не назначишь!.. И хотя в последние годы Запад пытается развивать подходы неравновесной термодинамики (синерге-тики) к «детерминированному хаосу» с позиций возможности его моделирования, уже сегодня видно, что даже в теоретической перспективе подобные возможности — лишь «счастливый случай» для определенных типов хаоса, но вовсе не принципы социального управления.

Восток обычно не имеет ресурсов и интеллектуальных технологий для моделирования и, более того, в принципе не желает моделировать. Связано это, вероятно, с отсутствием в большинстве восточных цивилизационных парадигм, и в том числе и в особенности в Исламе, отчетливого эквивалента христианской максиме «Кесарю — кесарево, а Богу — богово». Заметим, что исламские государи при любой полноте реализуемой власти над необъятными империями, начинали свои приказы и распоряжения непременным «Иншалла» (если захочет Аллах).

Нераздельность политического и сакрального и ценностная вторичность первого в отношении второго в известной мере табуирует энциклопедичность (вспомним апокриф, относящийся к сожжению знаменитой библиотеки: если эти книги содержат то же, что и Коран, — они бесполезны, если же иное — вредны) и вынуждает отвечать на вызов Хаоса сознательным (но универсалистским!) упрощением целевых функций с отказом от энциклопедизма и ситуативности, с неизбежным небрежением к тактике и почти тотальным отрицанием игры. Результатом является «аскетическое смыслоупроще-ние», исключение из целевого пространства множества (оценочно!) второстепенных факторов, вывод их из сферы управляющего контроля в сферу полустихийности. В пределе такой подход ведет к «аскетической утопизации» целеполагания, где стратегический целевой каркас либо тонет в море Хаоса, либо вынужден этот Хаос структурировать репрессивно.

Оружием Запада против Востока в подобной ситуации является владение технологиями нагнетания и взвихрения локального социального хаоса, его отрыва от целевого каркаса. Восток обычно способен противопоставить этому лишь репрессию, основанную на накалении целеполагающей утопии (не это ли мы сегодня наблюдаем в Афганистане?).

Россия, зачастую обладая вполне полноценным интеллектуальным ресурсом для социального моделирования и игры, никогда не использовала его в полной мере — и потому, что в массовом сознании технологические проблемы были чаще всего маргинальны, но прежде всего потому, что игра на этом поле была для большинства интеллектуалов табуирована интеллигентностью (упомянутая максима западного христианства в массе отторгалась холистическим мировосприятием). Но от соседей с Запада постоянно поступали импульсы-образцы решения внешних и внутренних проблем в Игре, а натиск с Востока требовал противопоставления его Утопиям чего-либо превосходящего по социально организующей мощи; стоит ли удивляться, что в российской истории нередки и попытки эклектической сшивки западного и восточного типов целеполагания, и тяжелые и мучительные колебания между этими типами.

Предыдущее колебание, когда у власти — скажем прямо — находились неинтеллигентные неинтеллектуалы и неинтеллектуальные интеллигенты, Россия проиграла. Именно проиграла в Игре, для которой подобный инструментальный ресурс власти безнадежно архаичен.

Очередное колебание, результаты которого отчетливо проявляются сегодня в России, — столкновение «энциклопедического» неинтеллигентного интеллектуализма властных политических и экономических элити «универсалистской» неинтеллектуальной интеллигентности широких масс.

В то же время, как уже сказано выше, было в российской политической теории и нечто иное: то, что русская религиозная философия определяет как соборность и что по сути является формулой (признаем, пока нигде и никогда не реализованной) существования коллективного универсалистски-энциклопедического субъекта целеполагания, способного холистически осознавать себя самое именно как субъект, движущийся и развивающийся в сложном, открытом, нелокальном мире, сохраняя высочайшую планку Серьезности и Ответственности.

Однако сегодня перед нами — тот трагический перелом типа Бытия, когда технология соборности через бормотание интеллигенции попросту безнадежна. Она безнадежна и потому, что не в силах не мифологически объять Целостность, и потому, что в сегодняшний открытый всем смысловым ветрам российский мир слишком глубоко вошла Игра. И именно интеллигенция как часть народа и его «язык» (больше просто некому!) обязана научиться понимать Игру и в нее играть. Она обязана освоить гуманитарный интеллектуализм новейшего времени, т.е. технологии постмодерна, обязана обучиться смысловым, идеологическим и политическим играм — и при этом одновременно восстановить абсолютно необходимый для будущего холистический энциклопедический универсализм. То есть освоенное Западом суммирование универсализма культуры и энциклопедичности технологии заменить их перемножением. Только в этом случае появится шанс для холистической исторической проектности, которой так панически боится Поппер (ибо нет и не может у Запада появиться инструментария работы с Целостностью). Только здесь единственная альтернатива Игре, способной разъять Мир до последних оснований, исключить как возможность самое Бытие.

Для этого именно массовая интеллигенция должна пройти между искусами мифологического холизма и постмодерного игрового интеллектуализма, между ригористически-серьезным, религиозно-обрядовым отношением к слову и смыслу и бессловесным активизмом бессмысленной деятельности, между антигосударственным анархизмом экзистенциальной свободы и сервилизмом тотального государственного смыслового патронажа. Именно должна, ибо в противном случае ее просто не будет.

Но для этого, повторимся, уже недостаточно только думать и бормотать. Нужно еще и истово, самозабвенно — от чего большинство успело отвыкнуть — работать. Работать и по рецептам авторов «Вех» — над собой, и по рецептам критиков «Вех» — над той действительностью, которую нужно изменить. И еще повторимся: нет в сегодняшнем мире шансов для персонифицированного совмещения энциклопедичности и универсализма. А это означает, что эпоха востребует новые формы коллективности, способные вместить осознание и проектное освоение Целостности в многоличностном единстве. Удастся — это и будет новая интеллигенция. Удастся — это и будет начало движения к той самой соборности, которую взыскует Россия. Но только тогда появится надежда (лишь надежда) увидеть и создать те образы новых, неретроградных проектных Целостностей, которые «дадут миру шанс».

Задача невероятно трудная, почти невозможная и, безусловно, востребующая новый тип холистической жертвенности, ломающий многие (в особенности, индивидуалистические) привычные интеллигентские стереотипы. Но, если это сделать не удастся, интеллигенция, часть которой на исторических переломах всегда становилась навозом Истории, впервые получит единственную альтернативу — унизительный шанс стать навозом Игры.

Мы живем в эпоху, которая впервые проявляет Единство Мира, давно провозглашаемое как лозунг, в качестве актуальной неизбежности, уже сегодня данной в массовых ощущениях тотальной взаимозависимости любых частных политических, экономических, духовных и т.д. действий; в эпоху, которую наиболее прозорливые гении прошлого определяли как «замыкание ноосферы». Но одновременно в мире почти не осталось культур или цивилизаций, стремящихся и способных мыслить целостно, насквозь пропитанных стихийным холизмом. Еще меньше — таких, которые одновременно обладают достаточно высоким и универсальным языком, пригодным для предъявления найденной целостности в формах, понятных и приемлемых миру. Еще меньше — одновременно открытых миру и способных принять в себя его смысловое богатство и противоречия.

На пороге новой эры императивного холизма Россия — один из последних смысловых ресурсов и шансов мира.


Юрий Бялый


Источник :

http://www.russia-21.ru/xxi/rus_21/ARXIV/1997/bialy_05_06_97.htm

http://www.russia-21.ru/xxi/rus_21/ARXIV/1997/bialy_07_08_97.htm


Фонд поддержки авторов AfterShock

Комментарии

Аватар пользователя korsunenko
korsunenko(5 лет 11 месяцев)(18:59:17 / 08-08-2012)

Коротенько изложил, клавишу ему в глотку. Видимо из старых, когда еще по рублю за строчку платили. 

Аватар пользователя x-notch
x-notch(5 лет 11 месяцев)(19:32:10 / 08-08-2012)

Вроде 1997 г. публикция

Аватар пользователя korsunenko
korsunenko(5 лет 11 месяцев)(19:40:43 / 08-08-2012)

Он и есть. А задайте ему вопрос: А чего же это вы, любезный, цельных 600 страниц про соление огурцов рассказывали? 

— Дык, короче никак, милай. Это я молекулярную структуру огурцов еще не обрисовал,      чтобы огурцы еще вкуснее получились...

Кто его просил «немного истории», «немного психологии», клоуна этого? Впрочем, описан образ интеллигенции и интеллектуалов в общем-то правильно... И менталитет российский.

Аватар пользователя nord_1
nord_1(5 лет 4 месяца)(21:35:29 / 08-08-2012)

Если правильно, то не согласитесь ли, исходя из этой статьи (прекрасный образчик того, как кандидатские писали) дать определение  - кто такой интеллигент и что такое интеллигенция.

Без этого определения всё как то словоблудно.

Аватар пользователя korsunenko
korsunenko(5 лет 11 месяцев)(21:50:48 / 08-08-2012)

Никогда досконально не понимал смысла этих синтетических словообразований. Чисто русский проект — то ли интеллигентов, то ли интеллектуалов. Видимо хотели совместить в одном слове три понятия: патриот, умный, образованный человек. Ну, а получилось, по меткому выражению ви ленина, сами знаете что, да таким и осталось...

В статье же всё просто:

intellectualis — рассудочный, умственный

intelligens    — понимающий, разумный 

Выбирайте, что вам ближе — умно-рассуждающие или разумно-понимающие.

Вот и вся кандидатская... 

 

Аватар пользователя nord_1
nord_1(5 лет 4 месяца)(22:01:57 / 08-08-2012)

Спасибо, что ответили, а то я думал, что я один маюсь непонятливостью этих птичьих изысков.

Аватар пользователя korsunenko
korsunenko(5 лет 11 месяцев)(22:09:44 / 08-08-2012)

Дураки пишут с ходу... Вы ответили — еще сверкнул внутрь мозга и додумал: они 4 понятия хотели совместить. К трём еще одно — некую духовность, или, по-интеллектуальному, — нравственность — врождённую, либо благо приобретённую типа этичность. 

Аватар пользователя nord_1
nord_1(5 лет 4 месяца)(23:45:57 / 08-08-2012)

Вы слишком строги к себе.

К четырём можно прибавить даже пассионарность, благо русский язык и не такое видел.

Аватар пользователя Дран Контекс

Интеллигенция - говно нации. (с) В.И.Ленин

Я не интеллигент, у меня профессия есть. (с) Л. Гумилев

Аватар пользователя korsunenko
korsunenko(5 лет 11 месяцев)(23:55:33 / 08-08-2012)

Вполне допустимо.

Лидеры обсуждений

за 4 часаза суткиза неделю

Лидеры просмотров

за неделюза месяцза год

СМИ

Загрузка...