— Мне кажется, — сказал один из адъютантов Наполеона, — что мы вчера этой же самой дорогою въезжали в Москву.
— Да! — отвечал один пожилой кавалерийской полковник, — вон на той стороне реки и деревянный дом, в котором третьего дня ночевал император.
— И хорошо бы сделал, если бы в нем остался. Ces sacrés barbares! [Эти проклятые варвары! (франц.)] Как они нас угостили в своем Кремле! Ну можно ли было ожидать такой встречи? Помните, за день до нашего вступления в эту проклятую Москву к нам приводили для расспросов какого-то купца… Ах, боже мой!.. Да, кажется, это тот самый изменник, который был сейчас нашим проводником… точно так!.. Ну, теперь я понимаю!..
— Что такое?..
— Да разве вы забыли, что этот татарин, на мой вопрос: как примут нас московские жители, отвечал, что вряд ли сделают нам встречу; но что освещение в городе непременно будет.
— Ну что ж, разве он солгал?.. Разве нас угощали где-нибудь иллюминациею лучше этой?
— Черт бы ее побрал! — сказал Наполеонов мамелюк Рустан, поглаживая свои опаленные усы.
— Надобно признаться, — продолжал первый адъютант, — писатели наши говорят совершенную истину об этой варварской земле. Что за народ!.. Ну, можно ли называть европейцами этих скифов?
— Однако ж, я думаю, — отвечал хладнокровно полковник, — вы видали много русских пленных офицеров, которые вовсе на скифов не походят?
— О, вы вечный защитник русских! — вскричал адъютант. — И оттого, что вы имели терпение прожить когда-то целый год в этом царстве зимы…
— Да оттого-то именно я знаю его лучше, чем вы, и не хочу, по примеру многих соотечественников моих, повторять нелепые рассказы о русских и платить клеветой за всегдашнюю их ласку и гостеприимство.
— Но позвольте спросить вас, господин защитник россиян: чем оправдаете вы пожар Москвы, этот неслыханный пример закоснелого невежества, варварства…
— И любви к отечеству, — перервал полковник. — Конечно, в этом вовсе не европейском поступке россиян есть что-то непросвещенное, дикое; но когда я вспомню, как принимали нас в других столицах, и в то же время посмотрю на пылающую Москву… то, признаюсь, дивлюсь и завидую этим скифам.
— Согласитесь, однако ж, полковник, — перервал человек средних лет в генеральском мундире, — что в некотором отношении этот поступок оправдать ничем не можно и что те, кои жгли своими руками Москву, без всякого сомнения, преступники.
— Перед кем, господин Сегюр? Если перед нами, то я совершенно согласен; по их милости мы сейчас было все сгорели; но я думаю, что за это преступление их судить не станут.
— Перестаньте, полковник! — вскричал адъютант, — зажигатель всегда преступник. И что можно сказать о гражданине, который для того, чтоб избавиться от неприятеля, зажигает свой собственный дом? [Точно такой же вопрос делает г. Делор, сочинитель очерков французской революции (Esquisses Historiques de la Révolution Francaise). (Прим. автора.)]
— Что можно сказать? Мне кажется, на ваш вопрос отвечать очень легко: вероятно, этот гражданин более ненавидит врагов своего отечества, чем любит свой собственный дом. Вот если б московские жители выбежали навстречу к нашим войскам, осыпали их рукоплесканиями, приняли с отверстыми объятиями, и вы спросили бы русских: какое имя можно дать подобным гражданам?.. то, без сомнения, им отвечать было бы гораздо затруднительнее.
— Однако ж, полковник, — сказал с приметною досадою адъютант, — позвольте вам заметить: вы с таким жаром защищаете наших неприятелей… прилично ли французскому офицеру…
— Вы еще очень молоды, господии адъютант, — перервал хладнокровно полковник, — и вряд ли можете знать лучше меня, что прилично офицеру. Я уж дрался за честь моей родины в то время, как вы были еще в пеленках, и смело могу сказать: горжусь именем француза. Но оттого-то именно и уважаю благородную русскую нацию. Это самоотвержение, эта беспредельная любовь к отечеству — понятны душе моей: я француз. И неужели вы думаете, что, унижая врагов наших, мы не уменьшаем этим собственную нашу славу? Победа над презренным неприятелем может ли, должна ли радовать сердца воинов Наполеона?
— Конечно, конечно, — перервал Сегюр. — А vaincre sans péril, on triomphe sans gloire [Побеждая без опасности, торжествуют без славы (франц.)]. Но вот уж мы и за городом...
"Рославлев, или Русские в 1812 году" (1831 год)
Михаил Загоскин
Вскоре после выхода в 1829 году исторического романа «Юрий Милославский, или Русские в 1612 году», снискавшего громадный успех, обе столицы и провинцию облетела новость: Михаил Николаевич Загоскин пишет второй роман, на сей раз об Отечественной войне с Наполеоном. Оба произведения, о чём автор скажет потом в предисловии к «Рославлеву», задумывались им одновременно как своего рода дилогия о противостоянии русского народа внешним врагам, о проявлении русскими в 1612 и 1812 годах истинно национального характера.
Однако не все в окружении Загоскина одобряли выбор темы. В. А. Жуковский, например, выражал опасение, что исторические лица по причине хронологической близости описываемой эпохи «не дадутся» писателю. В ответном письме Жуковскому от 20 января 1830 года Загоскин излагал иную поставленную им задачу: не выводить на сцену то или другое реальное лицо, но стараться «характеризовать целый народ, его дух, обычаи и нравы». Реальных лиц, по его мнению, тоже «можно упоминать в рассказе и даже показывать на втором плане, но с величайшей осмотрительностью».
В соответствии с принятыми автором правилами главное место в новом романе заняли вымышленные герои: Владимир Рославлев, его невеста Полина Лидина, его друзья, знакомые, боевые товарищи. В ходе повествования «на втором плане» появлялись исторические фигуры: Наполеон, Мюрат, М. И. Кутузов, П. Х. Витгенштейн, комендант Данцига генерал Рапп.
Не отказался автор и от классического приёма прототипов. В некоторых эпизодических персонажах «Рославлева» современники без труда могли узнать прославленных партизан Д. В. Давыдова и А. С Фигнера, бесстрашного генерала М. А. Милорадовича, купеческого сына М. Верещагина и губернского секретаря П. Мешкова, обвинённых в 1812 году в предательстве - распространении по Москве «дерзких бумаг» Наполеона.
Сама интрига романа - выход замуж Полины Лидиной за пленного французского офицера Адольфа Сеникура - была основана, по авторскому признанию, «на истинном происшествии», точнее на происшествиях, которые при общей патриотической настроенности русского общества тем не менее случались в ту эпоху.
В одном из номеров журнала «Сын отечества» (1813. № XXVI) с прискорбием сообщалось, что «в разных губернских городах, где пленные находятся, не токмо они в пище, платье и в прочем нужном содержании ни малейшего недостатка не имеют, но... что несколько благородных девиц сбираются выйти за них замуж... Говорят, даже утвердительно, называя и по имени, что две из сих несчастных уже вступили в таковой отвратительный союз».
Назначив местом действия некоторых глав занятую Наполеоном древнюю российскую столицу, Загоскин не мог не «сказать слова два об одном не совсем ещё решённом у нас вопросе: точно ли русские, а не французы сожгли Москву?». Размышлениями о московском пожаре как начале гибели Наполеона автор заканчивал четвёртую главу третьей части романа: «Было время, что мы, испуганные восклицаниями парижских журналистов: "Ces barbares qui ne savaient se defendre qu' en brulant leurs propres habitations" (Эти варвары, которые не умели защищать себя иначе, как сжигая собственные дома свои - фр), готовы были божиться в противном. Но теперь, надеюсь, никакая красноречивая французская фраза не заставит нас отказаться от того, чем не только мы, но и позднейшие потомки наши станут гордиться.
Нет! Мы не уступим никому чести московского пожара: это одно из драгоценнейших наследий, которое наш век передаст будущему. Пусть современные французские писатели, всегда готовые платить ругательством за нашу ласку и гостеприимство, кричат, что мы варвары, что, превратя в пепел древнюю столицу России, мы отодвинули себя назад на целое столетие. Последствия доказали противное, а беспристрастное потомство скажет, что в сём спасительном пожаре Москвы погиб навсегда тот, кто хотел наложить оковы рабства на всю Европу.
Да! Не на пустынном острове, но под дымящимися развалинами Москвы Наполеон нашёл свою могилу! В упрямом военачальнике, влекущем на явную гибель остатки своих бесстрашных легионов, в мятежном корсиканце, взволновавшем снова успокоенную Францию, я вижу ещё что-то великое. Но в неугомонном пленнике англичан, в мелочном ругателе своего тюремщика я не узнаю решительно того колоссального Наполеона, который и в падении своём не должен был походить на обыкновенного человека».
В описании батальных сцен и бивачного быта Загоскин использовал собственный боевой опыт.
Ровесник Великой французской революции (он родился по старому стилю 14 июля 1789 года), Михаил Николаевич в возрасте двадцати трёх лет вступил в Петербургское ополчение. Сражение под Полоцком доставило ему ранение в ногу и орден Святой Анны 3-й степени на шпагу.
С началом Заграничного похода Загоскин стал адъютантом генерал-лейтенанта графа Ф. Ф. Левиза, с января по декабрь 1813 года державшего осаду Данцига.
После капитуляции французского гарнизона крепости ополчение было распущено и Загоскин на некоторое время вернулся для поправления здоровья в родное село Рамзай Пензенской губернии.
По свидетельству С. Т. Аксакова, первого биографа писателя, в 1853 году подготовившего для «Москвитянина» (№ 1) статью-некролог о Загоскине, именно Заграничный поход Михаил Николаевич вспоминал впоследствии чаще всего: «Истинный русак, исполненный добродушного комизма, он имел множество самых смешных столкновений с немцами в продолжение долгой осады Данцига. Он любил об этом рассказывать даже в немолодых своих годах, и рассказывал так оригинально, живо и забавно, что увлекал всех своих слушателей, и громким смехом выражалась общая искренняя весёлость. Некоторые происшествия, описанные Загоскиным в четвёртом томе "Рославлева", действительно случились с ним самим или с другими его сослуживцами при осаде Данцига».
В статье С. Т. Аксакова излагалась и история публикации «Рославлева». Основываясь на шумном успехе «Юрия Милославского», содержатель московской типографии Н. С. Степанов решил за 40 000 рублей ассигнациями приобрести у Загоскина право напечатать четыре завода, то есть 4800 экземпляров ещё не оконченного к тому времени романа. По условиям соглашения автор в течение трёх лет обязывался не предпринимать никакого другого его издания. Но так как сам Н. С. Степанов таких денег не имел, он продал московским книгопродавцам ненапечатанных экземпляров незаконченного романа на 36 тысяч рублей ассигнациями. Книгопродавцы, тоже рассчитывая на будущий успех «Рославлева», легко согласились внести деньги вперёд и обязались продавать роман не дороже 20 рублей за каждый экземпляр. Однако коммерческие надежды книжных предпринимателей не оправдались. Из напечатанного в 1831 году тиража 2400 экземпляров разошлись, а потом спрос на книгу прекратился.
Главной причиной коммерческой неудачи романа издатели считали холеру, помешавшую распространению книги. Читателей же «Рославлев» разочаровал с художественной точки зрения. Хотя были и благожелательные отклики, как например В. А. Жуковского и Н. И. Надеждина, современники, в большинстве своём, поставили «Рославлева» намного ниже «Юрия Милославского».
Как о творческой ошибке, заключавшейся в самом выборе темы, писал о сочинении Загоскина его биограф С. Т. Аксаков.
А. С. Пушкин, прочитав новый роман Загоскина на даче в Царском Селе, тогда же, в 1831 году, начал писать своего «Рославлева» с теми же героями, но с совершенно другим видением событий и настроений русского общества накануне войны 1812 года.
Несмотря на строгую критику, «Рославлев» при жизни автора выдержал три издания. Последнее из них увидело свет в 1851 году, незадолго до смерти писателя.