Что такое Марксизм? (3)

Продолжение статьи Егора Тимуровича Гайдара и Владимира Александровича Мау "Марксизм: между научной теорией и "светской религией" оказалось столь содержательным, что конспектирование свелось к улучшению разбиения на абзацы и выделение занятного.

И пару слов от себя. Не удержался

Марксизм в эпоху зрелого индустриализма

1

В XX в. наметились две линии развития марксизма. Условно их можно определить как ревизионистскую и ортодоксальную, хотя нельзя говорить, что сторонники первой развивали марксово учение, а сторонники второй — стремились сохранить его в первозданной чистоте. Развивали марксизм и те, и другие. И те, и другие вносили в учение модификации, которые, вероятно, вызвали бы бурное несогласие основоположников. Различие состоит в другом. Одна группа исследователей и политиков пыталась вносить в доктрину изменения по мере появления новых реалий, вызовов современного мира. Другая группа, сохранявшая в неприкосновенности каждую букву текстов основоположников, стремилась к такой интерпретации Маркса, которая обеспечивала бы приход и удержание власти партией, исповедующей марксистскую идеологию. Реализация обоих подходов была делом непростым.

“Ревизионисты” сосредоточили свое внимание на анализе новейших реалий, предлагали новые идеи, соответствовавшие логике изначального учения, но при этом учитывавшие происходящие в развитых странах перемены. Последние требуют пересмотра многих классических постулатов, включая главные: об обнищании широких народных масс и поляризации богатства и бедности (“закон капиталистического накопления”), об обязательности захвата власти пролетариатом в результате революции и установлении диктатуры пролетариата, об отмене частной собственности (“экспроприацию экспроприаторов”), ликвидации государства. Пересмотр этих установок провоцирует обвинения в оппортунизме и ревизионизме, однако позволяет сохранять влияние на широкие слои населения, реализовывать марксистские в своей основе идеи при формировании социалистического правительства. Ряды ревизионистов в конце XIX в. расширяются, причем те, кто недавно обвинял коллег по партии в оппортунизме, позднее сами оказывались “врагами” в глазах ортодоксов. Классический пример подобной судьбы — К. Каутский, сначала под аплодисменты ортодоксов боровшийся с оппортунизмом Э. Бернштейна, а потом сам ставший жертвой аналогичных обвинений. Та же судьба ждала Г. Плеханова, многих других русских марксистов.

Ортодоксы в марксизме были склонны к его “творческому развитию” ничуть не в меньшей мере, но развитие это было продиктовано логикой борьбы за власть. Историю ортодоксального марксизма (или марксизма-​ленинизма) можно разграничить на периоды — до и после захвата политической власти в 1917 г. Оппозиционная (подпольная) партия позиционировала себя как жесткого защитника марксизма в его неизменном виде. Большевики во главе с В. Лениным боролись с любыми попытками пересмотра марксистской доктрины в области философии, экономики или политической теории. Озабоченный интерпретацией очевидных фактов быстрого роста капиталистической экономики Ленин доказывал, что этот рост не отменяет изначальных марксовых исторических выводов. Такой ход событий приводит к еще большему обострению противоречий и к загниванию быстро растущей системы.

Господа Гайдар и Мау прямо, конечно, не указывают. Но подразумевают, глубокий ум и бескорыстное служение народу у наших и европейских предшественников Геннадия Андреевича Зюганова. На  фоне "ортодоксов" (Ленина, Сталина и т. п.)... Думается, что очень большой натяжкой будет даже уравнивание силы ума и благородства мотивов социал-демократической обслуги буржуев  с избравшими борьбу, а не тридцать сребреников.

Впрочем, в парадигме охранительства существующих порядков авторы статьи, конечно, правы.

После захвата власти большевиками марксистская доктрина претерпевает разительные превращения. Большевики как жесткие прагматики, не желающие повторить трагическую судьбу якобинцев, идут на любые политические шаги, чтобы удержать политическую власть. Позиции меняются быстро, подчас на противоположные. Подтверждается тезис Энгельса: “Как это обычно бывает, когда власть попадает в руки доктринеров, и те, и другие делали, по иронии истории, как раз обратное тому, что им предписывала доктрина их школы”. Все это происходит с использованием словесной эквилибристики (“пары фокуснических фраз”). Комбинация цитат позволяла доказывать, что основоположники вовсе не возражали бы против новаций своих последователей. Это видно из отношения большевиков к ключевым политическим вопросам, среди которых:

—  аграрная реформа — принятие эсеровской программы в 1917 г., отказ от нее, затем фактическое возвращение к ней в 1921 г., насильственная коллективизация в 1929 г.;

—  организация промышленности — от фактического анархо-​ синдикализма в 1917 г. (попытка построить управление промышленностью через фабрично-​заводские комитеты) к его критике в 1920 г. в дискуссии на IX съезде РКП(б);

—  национализация — отказ от нее в конце 1917 г., национализация в 1918-1919 гг., частичная денационализация в 1921-1922 гг., тотальное огосударствление в 1928-1929 гг.;

—  товарно-​денежные отношения — их признание в переходный период в 1917-1918 гг., отказ от них в 1919-1920 гг., их признание в 1921 г., фактическая ликвидация системы в 1929 г., а затем постоянные колебания по вопросу о “действии закона стоимости при социализме”;

—  тезис о победе пролетарской революции в отсталой стране и построении социализма в одной отдельно взятой стране;

—  тезис об отмирании государства при социализме; об этом писали не только основоположники марксизма, но и В. Ленин: когда выяснилось, что советский строй не может существовать без государства, подавляющего инакомыслие, коммунистические власти в Программе КПСС 1961 г. предложили “диалектическое” решение — отмирание государства будет происходить через его всемерное развитие.

Список можно продолжить. Но главное в ином — несмотря на борьбу за “чистоту” марксизма, ортодоксы, как и ревизионисты, были готовы пересматривать его суть. Вплоть до изобретения термина “реальный социализм”, смысл которого заключался в простой идее: социализм — то, что существует в СССР и его сателлитах, никакого другого социализма нет, да и быть не может.

***

Первая половина XX в. стала эпохой торжества марксизма как политического учения, идеологической доктрины и “светской религии”. Хотя многие детали прогноза развития, содержавшиеся в работах Маркса и Энгельса, оказались неточными, генеральное направление социально-​экономической динамики вроде бы пролегало вполне “по Марксу”. Отчасти это было связано с реальными процессами, отчасти — с приходом к власти в ряде стран партий, провозглашавших себя марксистскими.

Развитие марксизма в этот период проявляется прежде всего в двух различных, хотя и взаимосвязанных процессах. Происходят революции, ведущие политические силы которых объявляют себя последователями марксизма. Революции осуществляются не там, где предсказывали классики, и не совсем так, как это должно было бы быть по теории. Они случаются в неразвитых, отсталых странах мира. Наиболее яркие примеры — Россия, а затем еще менее развитые Монголия, Китай, Вьетнам, Куба. В ряде стран компартии приходят к власти при силовой поддержке извне (прежде всего из СССР и КНР). Правители ряда слаборазвитых стран заявляют о своих намерениях строить социализм. Однако кто будет обращать внимание на эти детали, когда коммунистическая идеология победоносно шествует по миру, а с коммунистическими режимами уже нельзя не считаться, они слишком сильны в военном и политическом отношении!

Да и в западном мире проявляются тенденции к концентрации и централизации производства. Бумы сменяются тяжелыми, невиданными экономическими кризисами. Пиковым стал кризис 1929-1933 гг. О важности централизованного регулирования производства и распределения все чаще говорят далекие от марксистской идеологии руководители капиталистических стран. В некоторых из них социалистические партии расширяют свое представительство в парламентах, формируют правительства (лейбористы в Великобритании, социалисты во Франции и т.п.).

Видные буржуазные политические деятели начинают относиться к марксизму как к серьезной научной доктрине, с которой нельзя не считаться. Они признают справедливым тезис о наличии “железных законов” истории, о реальности социалистической альтернативы. В конце XIX в. обер-​прокурор российского Синода К. Леонтьев писал: “Все эти нации, все эти государства, все эти [европейские] общества сделали за эти 30 лет огромные шаги на пути эгалитарного либерализма, демократизации, равноправности, на пути внутреннего смешения классов, властей, провинций, обычаев, законов и т.д. И в то же время они много “преуспели” на пути большего сходства с другими государствами и другими обществами. Все общества Запада за эти 30 лет больше стали похожи друг на друга, чем были прежде... Все идет к одному — к какому-​то среднеевропейскому типу общества и господству какого-​то среднего человека”.

Представление о “железных законах истории”, которые задают тенденции в общественном развитии, становится весомым аргументом в принципиальных политических дискуссиях. Обосновывая историческую необходимость даровать народу свободу, С. Витте в 1905 г. писал Николаю II: “Ход исторического процесса неудержим. Идея гражданской свободы восторжествует, если не путем реформы, то путем революции. Попытки осуществить идеалы теоретического социализма, — они будут неудачны, но они будут, несомненно, — разрушат семью, выражение религиозного культа, собственность, все основные права”.

***

Популярность марксизма в этот период связана с достижением капиталистической системой зрелой индустриальной фазы развития. Для индустриализма характерны широкое развитие массового производства, его концентрация и централизация, рост масштабов производства при сохранении относительной простоты потребностей, которые оно призвано удовлетворять.

Развитому индустриальному производству присущи:

—  простота и однородность потребностей, которые можно удовлетворить, увеличивая выпуск товаров и выравнивая их распределение между населением;

—  наличие машин, работу которых призван обслуживать человек;

—  широкое развитие конвейерной формы организации труда, когда сотни и тысячи людей подчиняются ритму работы машин;

—  экономия на масштабе, при которой концентрация производства обеспечивает сокращение издержек и удешевление продуктов труда.

Общественную систему, в основе которой лежат индустриальные технологии, легко сочетать с социально-​политическими новациями марксизма. Рабочий класс здесь становится одной из ведущих сил общественной жизни и прогресса. Усиление централизованного контроля за производством позволяет избежать потерь ресурсов, неизбежных в результате конкуренции. Менее развитым странам концентрация ресурсов на приоритетных направлениях развития производства дает возможность преодолеть отсталость, осуществить технологический прорыв.

России, пожалуй, единственную возможность преодолеть отсталость. Петровское "меньше кормить и чаще доить" в двадцатом веке не прокатило бы практически наверняка. В связи с чем понять не могу - даже если марксизм есть происки жидомасонов, какие могут быть претензии у патриотов России к его создателям? Чем могла бы стать Россия, если бы большевики позволили компрадорскому капиталу развиться? Откуда взялись бы средства на индустриализацию, если бы долги Антанте пришлось бы отдавать? 

Конкуренция и инновационный поиск предпринимателей представляются неразумной экзотикой вчерашнего дня. Кажется, что прогресс производительных сил позволяет сделать экономические отношения прозрачными, легко контролируемыми и оптимизируемыми. Все сложности привносятся в общество искусственно, вследствие существования товарно-​денежных отношений (“превращенных форм”, по Марксу) и частной собственности. В случае обобществления (национализации) производительных сил отношения между людьми скинут вещную оболочку и станут прозрачными и понятными любому человеку. Представление об упрощении общественной организации как генеральном направлении его развития позднее переносится и на сферы интеллектуальной деятельности, что должно было свести всю сложность общественных отношений к организационным (техническим).

Наиболее последовательно и полно идеи упрощения разрабатывались выдающимся марксистом России А. Богдановым. В своей знаменитой “Тектологии” он попытался дать синтез научного знания в единой “организационной науке”, которая должна была заменить собой философию (Богданов А. Тектология. Всеобщая организационная наука. М.: Экономика, 1989). На этой основе Богданов утверждал, что со временем будет разработана синтетическая наука, которая будет достаточно простой для пониманию любым человеком, что будет способствовать достижению социального равенства (Богданов А. Инженер Мэнни. — Вопросы социализма. М.: Политиздат, 1990).

Ну да, ну да, только благодаря реформам Егора Тимуровича русским удалось привнести товарно-денежные отношения в сферу науки и инноваций и достичь прежде недоягаемого. А на Украине как заколосилось научно-техническое творчество, после того как административные оковы были сняты?

Во многих событиях мировой истории 1920-1930-х годов можно было видеть явное или неявное свидетельство торжества марксизма. Накануне первой мировой войны идеи централизации и координации приобрели широкую популярность среди политиков и интеллектуалов отнюдь не только левого направления. На волне Великой депрессии к тем или иным формам прямого государственного вмешательства в экономику приходят правительства большинства развитых стран. Экономическая политика таких различных систем, как СССР И. Сталина, Германия А. Гитлера и США Ф. Рузвельта, имела ряд схожих черт. Более того, менее развитые страны пытались копировать экономико-​политические решения, марксистскую фразеологию СССР для выработки и обоснования своей экономической политики.

В это время раздаются и критические голоса, сомневающиеся в долгосрочной эффективности централизованной (социалистической) экономики. Разрабатывается новая система аргументов в поддержку тезиса о том, что конкуренция и связанная с ней неопределенность не являются механизмом бессмысленного разбазаривания ресурсов, а напротив, стимулируют инновационную активность индивидов. Однако эти аргументы не привлекают широкого внимания: социализм более устойчив, чем прогнозировали его критики (не верившие, что эта система может существовать на протяжении многих лет). Марксистские и близкие к ним режимы демонстрируют успехи как в экономической сфере (ускоренная индустриализация), так и в политической (победа во второй мировой войне, расширение границ советской империи). Количество жертв, принесенных на “алтарь” этих побед, во внимание не принимается.

Практическая реализация марксистской доктрины позволяла сделать четыре вывода:

—  концентрация производства действительно имеет место, это ведет к переустройству систем регулирования и распределения в развитых странах;

—  налицо социалистические революции; они, правда, происходят не в самых развитых (и это не соответствует учению), но все-​таки в больших странах и под марксистскими лозунгами, а приходящие к власти партии стремятся к реализации идей, сформулированных Марксом;

—  социализм продемонстрировал устойчивость; более того, позволяет достигать высоких темпов роста; страны, в которых господствуют марксистские партии, оказываются способными побеждать в тяжелых войнах;

—  в развитых странах события развиваются не совсем по Марксу — обнищание прекратилось, положение трудящихся не ухудшалось, а, напротив, улучшалось, классовые антагонизмы преодолеваются, революция маловероятна, но и здесь происходит концентрация производства, сопровождающаяся усилением государственного регулирования экономики.

На этом фоне тезис о верности марксовых схем до середины XX в. практически не подвергался сомнению. Не только восточные революционеры, но и западные интеллектуалы (и даже некоторые буржуазные политики) признавали его правоту. Не во всем, конечно, но общая тенденция экономического прогресса, казалось, была Марксом предсказана правильно. Происходит концентрация производства и капитала, кризисы становятся все более разрушительными (причем кризисы не только экономические, но и военно-​политические), общество требует усиления централизованного регулирования. В эти годы почти все соглашались, что необходимо государственное вмешательство в экономику для преодоления экономических кризисов, которые “широко воспринимались как признак конца капитализма”. За этим следовал вывод о “конце истории”, в котором видели, правда, торжество не столько коммунизма, сколько тоталитаризма.

Пиком триумфа марксизма можно считать выход в 1942 г. работы И. Шумпетера “Капитализм, социализм и демократия”. В ней выдающийся экономист и в последующем автор фундаментальной “Истории экономического анализа” признает правоту выводов Маркса почти столетней давности. У Шумпетера уже не вызывает сомнения, что все разумные люди теперь — за социализм. Это не является более предметом серьезного обсуждения. Победы советских войск на фронтах второй мировой войны добавляют материальный аргумент к такому теоретическому выводу. Но пик популярности идеи часто несет в себе и зарождение глубокого кризиса. Символичен тот факт, что практически одновременно с книгой Шумпетера вышел памфлет Ф. Хайека “Дорога к рабству”. В данной работе, посвященной “социалистам всех стран”, автор выдвигает стройную систему аргументов, подтверждающих, что социализм и марксизм обречены на поражение.

Выдвижение набора аргументов еще мало что значит в истории. В конце концов на протяжении 1920-1930-х годов время от времени появлялись работы, убедительно критиковавшие коллективистскую систему хозяйственной организации. В соответствии с марксистской философией истории для кризиса социалистической идеи должны были созреть материальные предпосылки. И действительно: подлинный и глубокий кризис марксизма как теоретической базы социализма и коммунизма наступил только с кризисом зрелого индустриального общества, с формированием новой технологической базы/.. Иными словами, сам кризис марксизма стал подтверждением правоты его историко-​философской доктрины!..