Мы только демонстрацию хотели провести , а получилась революция

 

Разумеется, разорвали штыками портрет Николая Второго кисти Серова и все прочие царские портреты, вспороли обшивку диванов, кто-то отметился тем, что навалил кучу в знаменитую малахитовую вазу, но что до грабежа, то в общем-то из госпиталя, занимавшем второй этаж и часть третьего, уносить было особо нечего – так, по мелочи.

Жертв, утверждают историки, было немного: шесть убитых, несколько раненных (в основном жертвы шальных пуль), несколько изнасилованных «ударниц» и одна самоубийца – из них же. Плюс – двое или трое красногвардейцев, утонувших в бочках с вином при разгроме винных погребов, ущерб от которого оценивался в несколько миллионов золотых рублей. «Вино стекало по каналам в Неву, пропитывая снег, пропойцы лакали прямо из канав», – вспоминал Троцкий. – Чтобы пресечь бесконтрольное разграбление вина, ВРК вынужден был пообещать ежедневно выдавать представителям воинских частей спиртное из расчета по две бутылки на солдата в день». И здесь можно было бы поставить точку в рассказе о великом историческом событии, увековеченным Эйзенштейном в несколько ином виде, но вот еще пара свидетельств.

Историк Георгий Князев: «Надругательства над юнкерами дошли до изуверства, люди, ходившие по больницам, передают с ужасом свои впечатления. Мой сослуживец Третьяков, между прочим, и видел такую картину. У юноши, проткнутого в нескольких местах штыком, был вырезан член и вложен в руку. По-видимому, это было сделано при жизни несчастного, так как руки с этим членом не удавалось разжать. Десятки других в самых невероятных позах, исколотые, простреленные изуродованные лежат по всем больницам».

А вот о девчонках из Женского батальона смерти: «Настроение солдат постепенно менялось, – пишет его создательница Мария Бочкарева. – Начались угрозы, брань. Они накалялись и уже не скрывали своего намерения расправиться с нами как с женщинами. Что мы могли сделать, безоружные, против во много раз превосходящих нас численностью мерзавцев? Будь оружие, многие предпочли бы смерть насилию. Мы затаились. Разговоры смолкли. Нервы напряжены до последнего. Казалось, еще момент – и мы очутимся во власти разъяренной толпы. «Товарищи! - вдруг раздался громкий голос. К двери через толпу протиснулись два солдата – члены полкового комитета, с перевязкой на рукаве. – Товарищи, мы завтра разберемся, как доброволицы попали во дворец. А сейчас прошу всех разойтись!» Солдаты сами разносили нам пищу по столам. Говорили, что в нашу судьбу вмешался английский консул, хлопотал. Но погибли многие из нас впоследствии, когда, безоружные, разъезжались по домам. Нас ловили солдаты и матросы, насиловали, выбрасывали на улицу с верхних этажей, выбрасывали на ходу из поездов».

Казалось бы, кровавый разгул бесовщины, оставшийся в истории как «Великая французская революция», должен был сделать абсолютно ясным для каждого простую мысль, что вторая попытка неизбежно закончится тем же, чем и первая. Что при свержении царской власти «к власти придут болтуны-адвокаты и пропившиеся помещики, а после них – Мараты и Робеспьеры», как это с поразительной точностью предсказал Лев Толстой.
И вот они пришли. А чего ж вы хотели, господа?

За день до октябрьского переворота Сергей Каблуков, приятель Мандельштама по Тенишевскому училищу, первым разглядевший в нем поэта, а после – с 1909 но 1913 год – секретарь Петербургского религиозно-философского общества, писал: «Торжество мужицкого и социалистического хама, и снова запоздавшее покаяние и вопли неудовольствия и недоумения в лагере интеллигентных либералов и радикалов-«цензовиков». Не поздно ли однако вопить и каяться? Не пожинаем ли то, что посеяли сами? Начиная Радищевым, кончая Мережковским и либеральным барином Философовым с красавицей Анной Павлов¬ной — любимой матушкой, — все, все готовили это, звали к этому, жаждали, вожделели этого. И получили. Подлинным-то «пророком русской революции» и оказался затравленный либеральными хамами вроде Некрасова Достоевский, справедливо сказавший: «Белинский и вся эта сволочь — это было самое смрадное, низкое и по¬зорное явление русской жизни». Впрочем, русская революция много содействовала украшению короны и царств. Напр., благодаря ей совершенно и надолго провалилось не только пресловутое «всеобщее, прямое, равное и тайное», но и принципы выборности вообще, даже парламентаризм. Что же? Туда и дорога! Россия, распинаемая на подлой дыбе революции, не имеет ли своим жертвенным призванием явить миру всю мерзость, все кощунство социализма и тем уничтожить дело его в мире? Мне все чаще и настойчивее приходит эта мысль».

Дыба революции между тем была еще впереди: распинатели еще и сами не верили в свою победу. Тот же Малянтович, пишет в «Окаянных днях» Бунин (запись от 12 марта 1918 г.), «рассказывал, как большевики до сих пор изумлены, что им удалось захватить власть и что они все еще держатся:

– Луначарский после переворота недели две бегал с вытаращенными глазами: да нет, вы только подумайте, ведь мы только демонстрацию хотели провести и вдруг такой неожиданный успех!»