Хроническое сумасшествие (Relg103)

Атеистическая теория происхождения идеи о Боге.

Одно из более древних, но в тоже время наиболее легкомысленных объяснений происхождения идеи о Боге есть то, которое почитает её вымыслом жрецов, законодателей или мудрецов. Целью такого вымысла могла бы быть или их личная (как например у жрецов) или общественная (как у законодателей или мудрецов) польза. Чувствуя, что ни сила убеждения, ни одни внешние принудительные средства недостаточны сами по себе, чтобы внушить повиновение законам, особенно тогда и там, куда не проникает взор правосудия, законодатели и мудрецы измыслили для охраны общественного порядка невидимых, но всё видящих стражей – богов, которые могли бы следить не только за явными, но и за тайными преступлениями людей и угрожать преступнику наказанием не только здесь, но и за гробом.

Но такое мнение о происхождении идеи о Боге опровергается тем неоспоримым фактом, что религия гораздо древнее жрецов, законодателей, философов, и что поэтому они не могли быть изобретателями того, что им предшествовало. В первобытном, патриархальном состоянии всех народов мы находим ещё религию без жрецов. Главы семейств исполняют религиозные обязанности, которые потом уже переходят отдельному сословию жрецов. В настоящее время мы так же находим некоторые племена без жрецов, но не без религиозных понятий. Как религия предшествовала жрецам, также точно предшествовала она и законодателям. Если последние являются иногда в тесном отношении к религии, то это  потому, что религия в то время была уже повсюду распространена и законодатели могли пользоваться её влиянием, чтобы придать больший авторитет своим постановлениям. Но сами они не могли ни измыслить идеи о Боге, ни распространять и утвердить её между людьми. Религиозные понятия, говорят нам, произошли от жрецов, законодателей, мудрецов; но откуда в них самих могли бы возникнуть подобные понятия?  Какой процесс мышления мог привести их к предположению Существа высочайшего, о котором ничто внешнее не могло дать им понятия? На этот вопрос не могут дать ответа защитники рассматриваемого нами мнения. Точно также не могут объяснить они и того, каким образом вымысел некоторых лиц мог распространиться и утвердиться между людьми так, что идея о Боге стала всеобщим достоянием человечества. Мы видим, с каким трудом распространяются в массах самые верные и полезные сведения; естественно ли предположить, чтобы ту силу всеобщего убеждения, которой часто не имеет истина, могло бы получить ни на чем не основанное заблуждение?

По другому, идущему также от древности, но нередко повторяемому и в последующее время мнению, источником идеи о Боге служит страх, возбуждаемый в первобытном человеке  грозными и величественными предметами и явлениями природы. Под влиянием этого чувства, незнакомый ещё с законами природы, человек обоготворяет сначала самые эти предметы и явления, а затем скрывающиеся за ними предполагаемые живые существа и тем полагает начало религии.

Но не трудно видеть несостоятельность этого мнения. В страхе, который ощущает человек при грозных явлениях природы, не заключается ничего, что могло бы побуждать его к обоготворению страшных для него предметов. Этот страх может вызвать только инстинктивное болезненное ощущение, сопровождаемое иногда более или менее ясным представлением грозящей опасности. Естественным последствием этого страха может быть только одно стремление освободиться от грозящей опасности, отстранить опасный предмет; если же это невозможно, остаётся простое сознание своей беспомощности. Никаких побуждений олицетворять страшные предметы и явления, обраться к ним с почитанием, с мольбою о помощи, в обыкновенном страхе открыть нельзя. Страх перед грозными и необычными для них явлениями природы чувствуют и животные; но отчего же у них страх не переходит в религию? Страх и теперь чувствует человек при многих необыкновенных явлениях природы, при встрече с опасными предметами, но ни перед одним из них он не испытывает религиозного чувства.

Всё это показывает, что грозные явления природы, какое бы впечатление на душу ни производили, не могли бы образовать в ней религиозной идеи. Если в человеке уже есть, хотя тёмная, идея о Существе высочайшем, более могущественном чем он, то очень может быть, что, при неразвитости ума, пораженный грозными явлениями природы и её силами, он к этим именно явлениям и силам отнесёт то понятие о Существе высочайшем, которое находится в его уме. Но еслибы в нём не было никакого ощущения бытия высшей его, невидимой Силы, еслибы не было покрайней мере побуждения искать её в природе, то никакое самое поразительное её явление не могло бы вызвать в его уме понятия о Боге. Страх природы остался бы обыкновенным страхом, произвел бы, пожалуй, сознание беспомощности и зависимости человека от природы, но не вызвал бы представления о Существе, управляющем явлениями природы.

Не говорим о том существенном недостатке рассматриваемой нами гипотезы, что, думая открыть первоначальный источник идеи о Боге, она затем оставляет без всякого объяснения дальнейшее распространение и устойчивость её в человеческом роде. Очевидно, что подобного рода гипотеза, если и может иметь некоторую тень вероятности, то только при объяснении форм религии, принадлежащих немногим, очень диким племенам. Высшие формы религии, составляющие принадлежность лиц и времен более развитых, рациональные понятия о Боге, встречающиеся даже во времена древние, наконец, всеобщность религии, её существование во все времена и у всех народов, - всё это решительно необъяснимо с точки зрения рассматриваемой нами гипотезы. Пусть, как говорит Лукреций, страх произвел первых богов; но чему обязана своим существованием религия впоследствии, когда этот детский страх развеялся, когда ум человека понял, что никакое религиозное обращение к предметам этого страха не может ни устранить, ни изменить в нашу пользу явлений окружающей нас природы? Каким образом заблуждение неразвитости первых людей и их беспомощности по отношению к природе распространилось повсюду и удержалось навсегда, когда с развитием наук, искусств, общественной жизни исчезло чувство страха перед явлениями природы? Если бы религия была создана на почве страха, то это создание давно бы разрушилось, не оставив после себя и следа.

Тогда как одни из философов, отвергающих истину идеи о Боге, производят её из воздействия на человека окружающей его природы, другие (Фейербах) ищут её источник в самом человеке, в присущем ему стремлении создавать идеалы. Недовольный окружающей его действительностью, человек создаёт идеалы лучшего порядка вещей – идеализирует действительность. Недовольный собою и окружающими его людьми, он создаёт при помощи фантазии идеал совершенного человека, увеличивая до необычайных размеров свои естественные силы и совершенства. Затем он убеждается в реальном бытии этого идеала, относится к нему как действительному существу, - создаёт представление о Боге и религии. Итак, идея Божества в сущности есть ничто иное, как идеализация нашего я.

Но сравнение идеи о Боге с идеалами, создаваемыми фантазиею человек, показывает всю несостоятельность этого мнения.

Психология говорит нам, что по своим первоначальным составным элементам произведения фантазии находятся в самой тесной зависимости от представлений чувственных;  фантазия только свободно комбинирует эти представления или отдельные их черты, но не может создать ничего абсолютно нового, - не может образовать представления, элементов для которого не встречалось бы в действительности. Но в идее о Боге мы встречаем такие черты, которые никоим образом не могут образоваться из самого смелого комбинирования элементов чувственных представлений. Так Божество мы мыслим абсолютным духом, существом самосущим, вечным, бесконечным, первою причиною бытия и пр. Но все эти признаки составляют решительное противоречие тем чувственным представлениям, из которых фантазия, путём свободного их сложения и разложения, создаёт свои образы. Самое смелое фантастическое представление может нам дать только конкретный образ ограниченного пространством и временем предмета; но оно не может сообщить нам какого бы то ни было понятия о духовном, неограниченном, бесконечном.

Другая существенная черта, отличающая создания фантазии, это сопровождающее их ясное сознание их нереальности. Каким бы увлекательным ни казалось для нас иное произведение нашей фантазии, будет ли то обыкновенная мечта или высокохудожественное создание поэта, мы очень хорошо сознаём, что это произведение не более как свободное создание человеческого духа, не имеющее реального значения и истины. Только дитя может поверить истине фантастической сказки, которую ему рассказывают; Только лишенный разума может считать действительно существующими образы, созданные его воображением, и относиться к ним, как к живым существам. Высшее произведение эстетической способности, - идеалы не отличаются в этом отношении от обыкновенных созданий воображения. Каждый сознаёт, что идеал это образовавшееся под влиянием ума и фантазии представление о том, чем бы должен быть предмет; но уже само это представление для каждого служит ясным свидетельством того, что этого идеального предмета ещё нет в данный момент, что он не существует реально.  Совершенно иной характер представляет нам религиозная идея. Мы необходимо почитаем её суть – Божество реально существующим; она и немыслима без сопровождающего её сознания, что это объективная истина. Такое сознание до такой степени сильно и живо, что при недовольно ясном отличении содержания этой идеи от внешних форм, в которые облекает их человек,  и при смешении их с этими формами (что имеет место на низшей ступени религиозного сознания, например в язычестве), оно может увлечь человека к признанию реальными и самих этих форм, которые тесно с нею связанны и отделить которые от сущности человек ещё не в силах. Вот почему получают для недовольно ещё ясного умственного взора человека жизненность и реальность и самые созданные фантазиею религиозные образы и представления, в которых он пытается выразить идею о Боге в различных отношениях и с различных сторон.

Сознание реальности идеи о Боге обуславливает и другую, не менее существенную особенность, отличающую её от всех созданий творческой фантазии; эта особенность – живое отношение к объекту, выражаемому этой идеей, и могущественное влияние её на его жизнь и деятельность. Даже высшие и наиболее влиятельные из произведений фантазии – создания эстетические служат только предметом умственного наслаждения; убеждённый в их нереальности, человек не может вступать с ними в живые отношения; их влияние на жизнь не более того влияния, какое может иметь ясное и наглядное понятие о предмете на определение наших действий. Но идея о Боге имеет такую живую, способную определять нашу деятельность силу, какую не могут иметь самые ясные и достоверные понятия рассудка, не говоря уже о представлениях фантазии. С тех пор, как история помнит о существовании человеческого рода, религиозная идея является могущественным деятелем в нравственной и общественной жизни людей; она правит их деятельностью, возбуждает человека к лишениям, подвигам, самопожертвованиям, к которым не может увлечь не только какая-нибудь мечта фантазии, но и самое крепкое убеждение рассудка; вообще, она представляется такою силою, с какою едва-ли могут идти в сравнение все прочие мотивы человеческих действий. Естественно ли предположить, чтобы простой вымысел фантазии мог приобрести такое значение, какого не могут иметь никакие другие понятия нашего ума? Думать так, не значит ли признавать весь человеческий род одержимым хроническим сумасшествием? Ибо чем, как не сумасшествием, следует называть такое состояние души, когда человек вымысел фантазии считает реально существующим предметом и постоянно вплетает его во все отношения своей жизни? Вообще нельзя и представить меньшего уважения к человечеству, к человеческому разуму и истории, чем то, какое выражается в теориях философов, почитающих идею о Боге произведением фантазии. Не смотря на измеряемый тысячелетиями возраст, человек представляется жалким существом, не имеющим смысла на столько, чтоб отличить мечту от действительности.

Фрагмент из книги: Начальные основания философии.

Автор: Кудрявцев-Платонов Виктор Дмитриевич