Окопная правда.

Белаш, Юрий Семёнович. 1920 - 1988 г.

..."Я никогда не думал, что могу писать стихи.

Три строки я еще мог, попотев, накропать, а вот зарифмовать четвертую - было свыше моих сил. Белые давались легче, но и они, в общем, являли жалкий вид. Провоевав три с половиной года на фронтах Отечественной войны, я поступил в Литературный институт имени А.М.Горького - с пьесой, затем перешел на критику, окончил аспирантуру - и занимался рецензированием и редакторской работой. Видать, штудируя чужие книги и рукописи, я и сам кой-чему научился,- во всяком случае, в конце 1967 года написал свое первое стихотворение - "Слезы". Не преувеличиваю: это было столь неожиданно, что я долго не мог уразуметь, как же сие произошло...
С тех пор и пишу стихи. В основном - о войне: другие темы кажутся пресными.

Конечно, о войне написано так много, что подчас представляется, что написано уже все. Но это не так. И особенно это ясно тем, кто был в окопах. А я был. Был сержантом в стрелковом батальоне, в нескольких сотнях метров от врагов и в нескольких сантиметрах от смерти. От того-то и пишу главным образом о бойцах и сержантах переднего края - о том, что детально знаю по собственному опыту. Понятно, для литературной работы знание материала еще не все. Но при равных прочих условиях непосредственное знание жизненного материала, точное следование ему - на мой взгляд, основное, что надо поэту.   

Вот я и старался - предметно, в прямом изображении - передать чувства и мысли моих, в большинстве своем, давно погибших фронтовых товарищей, 

обстановку переднего края, собственные впечатления военных лет.

И когда я сейчас пытаюсь понять, а почему я так поздно стал писать стихи, то прихожу к мысли, что главная причина, пожалуй в том, что я, как ни странно, долго не мог постичь простую истину: поэзия должна быть познавательна не меньше, чем добротная проза. Но лучше поздно, чем никогда"...

***

Тем летом

Пушек мало. Танков - нету вовсе,

Самолетов тоже не видать.

Но должны мы в девятнадцать-восемь

Населенный пункт атаковать.

Без артиллерийской подготовки

Нечего и думать про успех,

Если все оружие - винтовки,

Да и то - винтовки не у всех.

Знаем мы, что ничего не выйдет

И не взять нам населенный пункт,

Чуть мы только на нейтралку выйдем - 

Фрицы нас, как маленьких, турнут.

То да ладно б, но они же, гады,

В рост поднявшись на передовой,

Животы от смеха будут рады

Надорвать над нашею бедой.

Даже не потрудятся грозить-

Изгаляться станут, паразиты,

Видя, как мы - жалки и побиты,

Корчимся в крови, в слезах, в грязи

На своем несчастном поле боя...

Смейтесь! В издевательском запале

Разевайте, что ли, шире рот,

Мы не по своей вине попали

В этот окаянный переплет.

Мы то думали - и в самом деле

Ни вершка земли не отдадим,

А всего через одну неделю

Город Минск окутал черный дым.

И пошла и поползла на карте

Фронтовая линия змеей,

Чтоб сойтись на горле государства

Мертвой удушающей петлей...

Торжествуйте, что же - ваша сила,

Только вы хоть станьте кверх ногами - 

Все равно не кончится Россия

Этими неравными боями.

Выстоим!

Будут танки. Будут самолеты.

Будет все не так, как этим летом.

И тогда держитесь, живоглоты

Вместе с вашим генералитетом!

***

Он

Он на спине лежал, раскинув руки, 

в примятой ржи, у самого села, ––

и струйка крови, чёрная, как уголь, 

сквозь губы неподвижные текла.

И солнце, словно рана пулевая, 

облило свежей кровью облака...

Как первую любовь, не забываю

и первого убитого врага. 

***

Пехоту обучали воевать

Пехоту обучали воевать.

Пехоту обучали убивать.

Огнем. Из трехлинейки, на бегу,

Все пять патронов - по знакомой цели,

По лютому, заклятому врагу

В серо-зеленой, под ремень, шинели.

Гранатою. Немного задержав

К броску уже готовую гранату,

Чтоб, близко у ноги врага упав,

Сработал медно-желтый детонатор.

Штыком. Одним движением руки.

Неглубоко, на полштыка, не дале.

А то, бывали случаи, штыки

В костях, как в древесине, застревали.

Прикладом. Размахнувшись от плеча,

Затыльником в лицо или ключицу.

И бей наверняка, не горячась,

Промажешь - за тебя не поручиться.

Саперною лопаткою. Под каску.

Не в каску -- чуть пониже, по виску,

Чтоб кожаная лопнула завязка

И каска покатилась по песку.

Армейскими ботинками. В колено.

А скрючится от боли - по лицу.

В крови чтобы горячей и соленой

Навеки захлебнуться подлецу.

И, наконец - лишь голыми руками.

Подсечкою на землю положи,

И, скрежеща от ярости зубами,

Вот этими руками задуши.

С врагом необходимо воевать.

Врага необходимо убивать.

***

Натурализм 

Памяти младшего лейтенанта

Афанасия Козлова, комсорга батальона

Ему живот осколком распороло... 

И бледный, с крупным потом на лице, 

он грязными дрожащими руками

сгребал с землёю рваные кишки.

Я помогал ему, хотя из состраданья

его мне нужно было застрелить,

и лишь просил: «С землёю-то, с землёю,

зачем же ты с землёю их гребёшь?..»

И не было ни жутко, ни противно.

И не кривил я оскорблённо губ: 

товарищ мой был безнадёжно ранен,

и я обязан был ему помочь...

Не ведал только я, что через годы,

когда об этом честно напишу, — 

мне скажут те, кто пороху не нюхал:

«Но это же прямой натурализм!..»

И станут — утомительно и нудно —

учить меня, как должен я писать, — 

а у меня всё будет пред глазами

товарищ мой кишки сгребать.

***

Я бы давно уже — 

будь моя воля! — на площади 

соорудил бы бесхитростный 

памятник лошади.

Только не тем величаво-державным кобылам, 

что постаменты гранитные 

крошат чугунным копытом, 

а фронтовой неказистой 

лошадке-трудяге,

главной в пехотных полках 

механической тяге,

что, надрывая мотор свой 

в одну лошадиную силу,

вместе с солдатами 

грязь по просёлкам месила.

И с неизменным, 

почти человеческим мужеством

пушки тянула, 

повозки с армейским имуществом,

чаще солдат погибая во время бомбёжек:

люди найдут, где укрыться, 

а лошадь — не может, 

ну и когда было туго весной 

с продовольствием,

лошадь сама пищевым становилась 

довольствием...

Я бы давно уже — 

будь моя воля! — на площади

соорудил бы заслуженный 

памятник лошади.

***

Атака

Очистка от противника траншей —

гранатами, штыками, финками, 

и топчем, топчем трупы егерей

армейскими тяжёлыми ботинками.

Ответят за войну и за разбой!

Мы их живыми, гадов, не отпустим.

Мы их потом, когда окончим бой,

как брёвна, выбросим за бруствер. 

***

Перекур

Рукопашная схватка внезапно утихла: 

запалились и мы, запалились и немцы, — 

и стоим, обалделые, друг против друга, 

еле-еле держась на ногах.

И тогда кто-то хрипло сказал: «Перекур!» 

Немцы поняли и закивали: "Я-а, паузе…"

и уселись — и мы, и они — на траве, 

метрах, что ли, в пяти друг от друга, 

положили винтовки у ног 

и полезли в карманы за куревом...

Да, чего не придумает только война!

Расскажи — не поверят. А было ж...

И когда докурили — молчком, не спеша,

не спуская друг с друга настороженных глаз,

для кого-то последние в жизни —

мы — цигарки, они — сигареты свои, —

тот же голос, прокашлявшись, выдавил: 

«Перекур окончен!»

***

Я солдат. 

И когда я могу не стрелять — не стреляю.

Я винтовочный ствол дулом вниз опускаю.

Ведь на фронте бывает, от крови шалеешь — 

И себя не жалеешь, и врага не жалеешь.

И настолько уже воевать привыкаешь,

что порой и не нужно, а всё же — стреляешь...

Да, солдат убивает. Так ведётся от века.

Только поберегись — и в себе не убей человека.

***

Санинструктор

Она была толста и некрасива.

И дула шнапс не хуже мужиков.

Не хуже мужиков басила

и лаялась — не хуже мужиков.

Грудастая, но низенького роста,

в растоптанных кирзовых сапогах —

она была до анекдота просто

похожа на матрешку в сапогах.

Она жила сначала с помпотехом.

Потом с начхимом Блюмкиным жила.

А когда тот на курсы в тыл уехал,

она с майором Савченко жила.

И, выпив, она пела под гитару

в землянке полутемной и сырой,

как Жорка-вор свою зарезал шмару

и схоронил ее в земле сырой...

Она погибла в Польше, в 45-м,

когда, прикрывши телом от огня,

на плащ-палатке волокла солдата

из-под артиллерийского огня.

И если,

недоверчивый к анкетам,

ты хочешь знать, какой она была,

не Савченко ты спрашивай об этом —

ты тех спроси, кого она спасла!

*** 

Махорка

Спорили солдаты на привале:

что всего страшнее на войне?

И сказал один вначале:

— Можете поверить точно мне,

я не первый год ношу портянки,

но всего страшнее на войне,

если атакуют танки.

— Танки что! — ему ответил кто-то, —

С виду вправду страшное зверьё.

А в окопах спрячется пехота,

ты попробуй — выкури её!

Вот бомбёжка — тут иное дело:

тут дрожат душа и тело.

— А чего дрожать? — промолвил третий. —

Самолёт — он только самолёт:

как бы лётчик сверху вниз ни метил,

всё равно во всех не попадёт.

Вот когда начнётся артобстрел —

на тебя тогда б я посмотрел!..

Слушал-слушал их солдат четвёртый,

табачком дымивший в стороне,

и такой вдруг сделал вывод твёрдый:

— Ну зачем вы спорите без толку?

Ведь всего страшнее на войне —

это когда, братцы, нет махорки...

***

Он мне сказал:

- Пойду-ка погляжу,

Когда ж большак саперы разминируют…

- Лежи, - ответил я, - не шебуршись.

И без тебя саперы обойдутся…

- Нет, я схожу, - сказал он, - погляжу

И он погиб: накрыло артогнем.

А не пошел бы – и остался жив.

Я говорю:

- Пойду-ка погляжу,

Когда ж большак саперы разминируют…

- Лежи, - ответил он, - не шебуршись.

И без тебя саперы обойдутся…

- Нет, я схожу, - сказал я, - погляжу

И он погиб: накрыло артогнем.

А вот пошел бы – и остался жив.

***

Солдатские университеты

На фронте – как нигде на свете –

изучишь целый курс наук в солдатском университете.

Во-первых, при любой погоде – ногами и ползком на брюхе 

пройдёшь науку географию, свой путь под пулями проплюхав.

Ты познакомишься затем с другой наукой – геологией, 

Траншеи и окопы роя, трамбуя брустверы пологие.

А лазая и в хмурь, и в вёдро, в полях, оврагах, по кустарнику, 

Усвоишь безо всяких лекций и зоологию с ботаникой.

И звёздной ночью, на посту, обняв винтовочку с патронами, 

Узнаешь как бы между прочим и кое-что из астрономии.

А наблюдая, как фурчат осколков мин сухие листики, 

Самой печёнкою постигнешь науку хитрую – баллистику.

И музыкальные способности усовершенствуешь что надо, 

на слух, по звуку различая калибры рвущихся снарядов.

И о задержке при стрельбе из «станкача» – собравши сведения, 

ты станешь, право слово, докой и в области машиноведения. 

В землянке вечером обсудишь, с друзьями возлежа на нарах, 

вопросы мира и войны — на философских семинарах.

А что касается сухого и скучного предмета логики, 

поймёшь: на фронте без него – ты первый кандидат в покойники.

И если ранит – то пройдя по всем кругам госпиталей, 

изучишь в муках анатомию – на шкуре меченой своей.

Ну, и усвоив на «пятёрку» окопное языкознание, 

ты и закончишь полный курс солдатского образования.

И выдадут тебе торжественно официальную бумагу 

с медалью вместе – «За отвагу».

***

Ночная атака

Утопая в снегу, мы бежали за танками

А с высотки, где стыло в сугробах село,

били пушки по танкам стальными болванками

а по нам – минометчики, кучно и зло.

Мельтешило в глазах от ракет и от выстрелов.

Едкий танковый чад кашлем легкие драл

И хлестал по лицу – то ли ветер неистово,

то ли воздух волною взрывною хлестал.

Будь здоров нам бы фрицы намылили холку!

Но когда показалось, что нет больше сил –

неожиданно вспыхнул сарай на задворках,

точно кто-то плеснул на него керосин.

Ветер рвал и закручивал жаркое пламя

И вышвыривал искры в дымящийся мрак, -

Над высоткой, еще не захваченной нами,

Трепетал, полыхая, ликующий флаг.

Через час у костра мы сушили портянки…

***

Замполит 

Помню:

стоя на пожухлом склоне,

вытянув натруженные руки,

к нам, идущим по селу колонной,

с речью обратилася старуха.

Стлался дым — чадили гарью хаты:

фрицы драпанули из села,

и остались после них, проклятых,

как обычно — пепел и зола.

И хотя уже мы пол-России

видели в руинах и слезах,

горло жгли старухины, простые,

не из книжек взятые слова.

И Вершинин Колька, мой наводчик,

произнёс серьёзно так на вид:

— Неплохой бы вышел, между прочим,

из мамаши этой замполит!..

А у замполита сдали нервы.

И, проковыляв с пригорка, мать

принялась над нами, как над мёртвыми,

жалобно, по-бабьи, причитать.

Тут мы растерялись на мгновенье.

А Вершинин Колька говорит:

— Мать! Не хорони нас прежде времени.

Это дело, знаешь, не горит...

И уж всё на свете перепутав

и не зная, как себя вести,

на прощанье стала нас старуха

по-крестьянски истово крестить.

И мы шли — повзводно и поротно,

с Богом незнакомые вовек,

шли в шеренгах, сдвинувшихся плотно,

словно все — один мы человек;

шли под это крестное знаменье,

как когда-то предки наши шли,

шли сурово под благословенье

русской исстрадавшейся земли.

***

Неудачный бой

Мы идем — и молчим. Ни о чем говорить нам не хочется.

И о чем говорить, если мы четверть часа назад 

положили у той  артогнем перепаханной рощицы

половину ребят — и каких, доложу вам, ребят!..

Кто уж там виноват -

разберутся начальники сами,

Наше дело мы сделали: сказано

было “вперед” — мы вперед.

А как шли!.. Это надобно видеть своими глазами,

как пехота, царица полей, в наступленье в охотку идет...

Трижды мы выходили на ближний рубеж для атаки.

Трижды мы поднимались с раскатистым криком “ура”.

Но бросала на землю разорванной цепи остатки

возле самых траншей пулеметным огнем немчура. 

И на мокром лугу, там и сям, бугорочками серыми

оставались лежать в посеченных шинелях тела...

Кто-то где-то ошибся.

Что-то где-то не сделали.

А пехота все эти ошибки

оплачивай кровью сполна.

Мы идем — и молчим.... 

***

Сухая тишина

Шли танки...

И земля — дрожала.

Тонула в грохоте стальном.

И танковых орудий жала

белёсым брызгали огнём.

На батарее — ад кромешный!

Земля взметнулась к небесам.

И перебито, перемешано

железо с кровью пополам.

И дым клубится по опушке

слепой и едкой пеленой, —

одна, истерзанная пушка,

ещё ведёт неравный бой.

Но скоро и она, слабея,

заглохнет, взрывом изувечена,

и тишина — сухая, вечная —

опустится на батарею.

И только колесо ребристое

вертеться будет и скрипеть, —

здесь невозможно было выстоять,

а выстояв — не умереть.

***

Пулеметчик

Памяти пулеметчика Юрия Свистунова, погибшего под Ленинградом.

По-волчьи поджарый, по-волчьи выносливый,

с обветренным, словно из жести, лицом, -

он меряет версты по пыльным проселкам,

повесив на шею трофейный "эмгач",

и руки свисают – как с коромысла.

И дни его мудрым наполнены смыслом.

У края дымящейся толом воронки

он шкурой познал философию жизни:

да жизнь коротка – как винтовочный выстрел

но пуля должна не пройти мимо цели.

И он - в порыжелой солдатской шинели –

шагает привычно по пыльным проселкам, -

бренчат в вещмешке пулеметные ленты,

торчит черенок саперной лопатки

и ствол запасной, завернутый в тряпки.

Он щурит глаза, подведенные пылью, -

как будто глядит из прошедшего времени

и больше уже никуда не спешит…

И только дорога – судьбою отмеренной -

Еще под ногами пылит и пылит.

***

Фронтовой эпизод

Сидел он бледный в водосточной яме.

За воротник катился крупный пот.

И грязными дрожащими руками

он зажимал простреленный живот.

Мы кое-как его перевязали...

Но вот, когда собрались уносить,

он, поглядев запавшими глазами,

вдруг попросил, чтоб дали покурить.

Под пеплом тлел огонь нежаркий,

дым отливал свинцовой синевой, —

курил солдат последнюю цигарку,

и пальцы не дрожали у него.

Мы хотели его отнести в медсанвзвод.

Но сержант постоял, поскрипел сапогами:

— Все равно он, ребята, дорогой помрет.

Вы не мучьте его и не мучайтесь сами...—

И ушел на капэ — узнавать про обед.

Умиравший хрипел. И белки его глаз

были налиты мутной, густеющей кровью.

Он не видел уже ни сержанта, ни нас:

смерть склонилась сестрой у его изголовья.

Мы сидели — и молча курили махорку.

А потом мы расширили старый окоп,

разбросали по дну его хвороста связку,

и зарыли бойца, глубоко-глубоко,

и на холм положили пробитую каску.

Возвратился сержант — с котелками и хлебом. 

***

Они

Мы еле-еле их сдержали…

Те, что неслися впереди,

шагов шести не добежали

и перед бруствером упали

с кровавой кашей на груди.

А двое все-таки вскочили

в траншею на виду у всех.

И, прежде чем мы их скосили,

они троих у нас убили,

но руки не подняли вверх.

Мы их в воронку сволокли.

И молвил Витька Еремеев:

- А все же, как там ни пыли,

Чего уж там ни говори,

а воевать они – умеют,

гады!...

***

На плацдарме

Капитану-лейтенанту Василию Шкаеву

Кто там командовал?.. Никто не командовал:

всех офицеров повыбило в первом бою.

Злость обуяла… да та ещё гордость матросская,

что просыпается резко – с разрывом гранаты:

– Полундра! Вперёд!..

Фрицы притишили бег. Дрогнули было.

Только таких сволочей на испуг не возьмёшь!..

Вот и схлестнулись – там, где обрыв у реки,

белый песочек внизу, – с цепью мышиных шинелей

бушлаты балтийские.

Дрались по-флотски – работали сосредоточенно:

лихо, без страха, с единым желаньем – убить!

И по реке разносились: лязг штыковой, удары

прикладов, одиночные выстрелы, всхрипы, мат,

возгласы боли…

Сбросили в реку. А сами – вверху, над обрывом.

Клёши обтёрханы, кровь на руках и винтовках, –

и, как бывало в атаках, не сразу и поняли,

что? это фрицы внизу, по колено в воде,

лапы задрали?

***

Ложка

Мать честна! – утерял ложку… Носил за правой обмоткой,

прошёл с нею, можно сказать, огонь, воду и медные трубы –

всю Беларусь, от Калинковичей до Острува Мазовецкого, –

а в Польше – посеял.

И где, как – ума не приложу!.. Может, когда ползали

в боевое охранение, но скорее всего – третьего дня,

когда ходили накатывать блиндаж командиру батальона

сосновыми кряжами.

Делать нечего: привезут обед – все едят нормально,

а я суп хлебаю через край котелка, а пшённую кашу

или пюре из сушёной картошки пальцами выгребаю –

как поросёнок какой!

Можно, конечно, и подождать, пока кто управится,

ложку ребята одолжат, – да ведь остынет пища,

и брезгую я, если честно, и чинарики чужие докуривать

и есть чужою ложкой.

А какая ложка была!.. Нет, не та, не столовская,

узкая и остроносая, – самодельная: круглая, забористая,

танкист один подарил, спас я его из горящего танка.

И нате вам – утерял…

Солнце Победы

9 мая 1945 года. Восточная Пруссия. Город Толькемит. Два часа дня.

Крики и стрельба в честь Победы, которые бушевали всё утро, утихли…

Мир сегодня от края до края

Ярким солнечным светом облит

И, до самой души проникая,

Чем-то большим, чем радость, дарит.

Так торжественно, тихо, спокойно.

И такая безмерная высь.

Что мне кажется –

Только сегодня

На Земле

Зарождается

Жизнь.

============================

Эти и многие другие стихи поэта-фронтовика Юрия Белаша можно почитать здесь:

http://kovalevav.ru/Belash.html