Перед новым апокалипсисом

Василий Бровко, директор по особым поручениям Госкорпорации Ростех, написал страшную статью про образ будущего. Страшная она, потому что примерно все, что описано, примерно так и произойдет. 

И хотелось бы мне малодушно написать что-то вроде «это лишь некоторые из возможных сценариев», но, честно говоря, я вижу все меньше и меньше «зазоров» в исторической двери, куда можно было бы вставить ногу и сказать «не не, погодите, все будет не так». 

Корпорации ставшие государствами, полностью оцифрованное пространство, в котором за секунду тебя можно стереть одной кнопкой - лишив денег, документов и личности. Обезумевшие властелины цифровых платформ, ставшие властелинами мира, климатические изменения вызывающие новое переселение народов, кризис идеологий и искусственный интеллект, как новая религия. 

Длинный, непростой текст, про очень важные вещи. Почитайте.

---

Перед новым апокалипсисом: Россия и будущее христианского единства

Василий Юрьевич Бровко

Директор по особым поручениям Госкорпорации Ростех

Мы привыкли считать кризисы временными, но что, если нынешняя эпоха — это время разрушения исторической конструкции, собиравшейся почти пять столетий? Когда старый мировой порядок перестает обеспечивать рост и безопасность, в движение приходят социальные нормы, политические идеологии и даже религии. Начинается передел не только ресурсов и государственных границ, но и власти за монополию представлений о самом человеке и его месте в новой истории. Выстоят ли старые цивилизации и, в частности, большая христианская цивилизация, слишком долго находившиеся в условиях неги и слабости? Какова может быть роль России на следующем большом историческом отрезке? Эти вопросы хотелось бы предложить к рассмотрению в данной статье.

Современная капиталистическая мир-система, которую Иммануил Валлерстайн отсчитывал с XVI в., вступает в фазу нарастающих структурных ограничений, одним из ключевых проявлений которых становится беспрецедентный рост мировой задолженности. За последние полвека сформировался новый финансовый контур, в рамках которого экспоненциальный рост обязательств становится основным условием функционирования и воспроизводства всей глобальной экономики. Так, за 50 лет объем трансграничных банковских требований вырос на 6725%, то есть почти в 80 раз. Одним из наиболее быстрорастущих компонентов глобальной задолженности стал государственный долг, который на сотню процентов выше того, что производит сама экономика; одновременно сохраняется высокий уровень корпоративного долга, что отражает зависимость инвестиционной активности и экономического роста от кредитного финансирования.

В логике американского финансиста Рэя Далио1 такая конфигурация соответствует поздней фазе долгового цикла: рост обязательств все меньше опирается на увеличение доходов и производительности, а устойчивость системы зависит от рефинансирования, низких ставок, бюджетных дефицитов и вмешательства центральных банков. В этом смысле рост долговой нагрузки указывает на исчерпание модели так называемого банковского капитализма и длинной эпохи производства денег, при которой кредитная экспансия длительное время компенсировала недостаточный рост доходов и производительности.

Структура новых инвестиционных проектов показывает изменение приоритетов современной финансово-технологической модели. Концентрация капитала происходит вокруг вычислительной инфраструктуры, искусственного интеллекта, полупроводников, энергетических систем и сетевой инфраструктуры. В то же время модернизация базовой промышленности, обновление инфраструктуры, производство продуктов питания и расширение производственного потенциала сталкиваются с хроническим недофинансированием. По оценкам Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), разрыв между фактическим объемом инфраструктурных инвестиций и уровнем, необходимым для достижения целей устойчивого развития, может достигнуть $18 трлн к 2040 г. Очевидно, что траектория финансовой системы все реже совпадает с задачами долгосрочного развития и потребностями человечества. Экономика переживает своеобразный парадокс: псевдотехнологическое ускорение при слабой макроэкономической отдаче, что особенно отчетливо иллюстрируется неуклонным снижением среднего темпа прироста производительности труда.

Весьма интересно оценить эти процессы в контексте концепции К-циклов, разработанной отечественным экономистом Н. Д. Кондратьевым в 1920-е гг. и занимающей особое место на стыке экономической истории и социальной философии. Ее эвристическая ценность состоит не только в фиксации колебаний экономической конъюнктуры, но и в попытке мыслить капиталистическое развитие как неравномерный исторический процесс, в котором длинная волна выступает способом описания исторического времени индустриальной цивилизации: времени, где периоды ускоренного роста сменяются фазами насыщения, перенакопления, институциональной инерции и последующей перестройки. Если взглянуть на происходящее сейчас в мировой экономике с этих методологических позиций, то можно четко констатировать: к низшей точке подошли сразу несколько циклов.

Если говорить о «поколенческом» цикле, то старение населения меняет соотношение между работающими и получателями социальных выплат, увеличивает давление на пенсионные системы, здравоохранение и рынок труда, а главное — на стратегию государства и рынок капитала. Молодые поколения входят в экономическую жизнь в более жестких условиях, чем предыдущие возрастные группы на сопоставимом жизненном этапе.

В рамках «инвестиционного» цикла наблюдается очевидное охлаждение, причем сразу на нескольких уровнях: снижается инвестиционная активность, дорожают деньги, банки закладывают больше рисков, а экономика переходит к фазе сдержанности. Схожие процессы наблюдаются на уровне технологического, делового, социально-политического циклов.

Новая технологическая база уже формируется, но пока не дает макроэкономического эффекта, сопоставимого с индустриальным ростом второй половины XX в. Перед нами не отсутствие технологических инноваций, а разрыв между технологическим возбуждением и общеэкономической отдачей. И именно в этой паузе между технической новизной и исторической эффективностью становится заметно, что цивилизация подошла к моменту цивилизационного выбора, когда с необходимостью придется ответить на вопрос о том, как будет выглядеть мир, когда накопленные внутренние напряжения начнут превращаться во внешнее столкновение.

МИР ПЕРЕД СХВАТКОЙ

Смена циклов провоцирует передел международного ландшафта и соотношения сил в мире. Об этом, в частности, свидетельствует рост глобальных военных расходов, которые в 2025 г. достигли $ 2,8 трлн2. Когда несколько кризисных ритмов сходятся в одной точке, международная система перестает жить по инерции: она начинает лихорадочно перераспределять силу, ресурсы и пространство. Поэтому описанное выше экономическое охлаждение закономерно переходит в геополитическое разогревание.

Основными точками напряженности в обозримой перспективе могут стать:

Европа. Военный конфликт России и Украины стал крупнейшим столкновением в Европе со времен Второй мировой войны. Народы, которым сама история оставляла гораздо больше оснований для сотрудничества, чем для взаимного уничтожения, оказались в состоянии предельной эмоциональной мобилизации — коллективного аффекта, цена которого — сотни тысяч жизней.

Спровоцированный кризис, направленный на ослабление как России, так и всего славянско-православного мира, запустил, словно катализатор, множество процессов по всему миру, в том числе милитаризацию континента и долговременное военно-политическое противостояние. Запущена реализация плана «Перевооружение Европы/Готовность к 2030 году»3, по которому расходы на оборону будут увеличены до 2029 г. на 800 млрд евро. Европа финансово и индустриально готовится к большой войне — конечно же, снова с Россией, возвращаясь к своей исторической идее фикс еще со времен Александра Невского.

Балканы. Здесь также высок потенциал обострения многовековых цивилизационных и религиозных конфликтов. Определяющими моментами станут албанский фактор, неустойчивая ситуация с созданным НАТО псевдогосударством Босния и Герцеговина, рост неофашистских настроений в Хорватии. Правительственный кризис в Сербии может катализировать настроения в самой военизированной и вооруженной стране Балкан. Внешние акторы — Евросоюз, Турция, США, страны Ближнего Востока — своими действиями лишь наращивают темпы кризиса в регионе.

Китай, как доминирующий экономический игрок, в свою очередь нацелен на ресурсы Средней Азии и стремится к включению стран в свой цифровой периметр. Индия, находящаяся еще в начале своей экспансии, открыто проявляет интерес к созданию альтернативы китайскому пути. США предлагают свой сценарий развития событий, включающий военное сотрудничество, контроль над цифровыми и ядерными технологиями, доступ к редким ресурсам. Нестабильность в Афганистане — еще один негативный фактор для региона.

Большой Ближний Восток. Текущий кризис запустил не просто пересборку существующих в регионе альянсов. Иран обладает потенциалом консолидировать шиитский мир — от Омана до Ирака, от Азербайджана до Таджикистана. Это цивилизация, которая складывается прямо сейчас. На другом полюсе — суннитские державы (Саудовская Аравия, Турция, Катар), чье внутреннее соперничество может быть оставлено перед угрозой шиитского проекта. Третий полюс — Турция со своими неоосманскими амбициями и попытками возродить султанат на стыке Востока и Африки. На развитие ситуации активно влияет израильский фактор и проект возвращения в историю «Большого Израиля» с претензиями на территории Ливана, Сирии, Ирака. Уже идущие в регионе войны и конфликты могут быть лишь прелюдией к более глобальным событиям и трансформации стран Залива, чьи имидж, идеология и экономика понесли серьезный урон в ходе иранско-американо-израильского конфликта.

Африка в целом входит в 25–30-летний период войн и переделов. Это большая серая зона, где сталкиваются интересы бывших колониальных метрополий, новых внерегиональных игроков (Китая, Турции, стран Персидского залива) и локальных военно-политических группировок.

Средняя Азия становится ключевым направлением реализации турецкой стратегии, в центре которой стоит Организация тюркских государств (ОТГ), объединяющая население численностью свыше 150 млн человек. Анкара, опираясь на пантюркистскую риторику и языково‑религиозную близость, переводит сотрудничество из гуманитарной сферы в политико‑силовую. Заходя с культуры и общего алфавита, Турция продвигает в ОТГ концепцию единого центра силы: выстраивается плотное взаимодействие спецслужб, наращиваются закупки турецких ударных БПЛА, расширяются программы обучения и совместные маневры. Для Лондона ОТГ становится удобным прокси‑инструментом сдерживания России и Китая.

Юго-Восточная Азия. Здесь самый разрушительный конфликт может развернуться между США (с союзниками) и Китаем за контроль над Тайванем и Малаккским проливом. Ширина пролива — всего 2,5 км, но через него проходит более 44% мировой торговли и 80% импортируемой в КНР нефти. Китай системно готовится к такому конфликту. США в свою очередь заинтересованы в нем как в способе сохранить свое доминирование в Азиатско-Тихоокеанском регионе.

Карта напряженности показывает, что речь идет не о наборе изолированных кризисов, а о едином мировом процессе, в котором внутреннее истощение глобальной системы преобразуется во внешнюю борьбу за пространство, ресурсы и право задавать правила будущего. И я не удивлюсь, если в ближайшие десятилетия Англия, руководствуясь известной формулой лорда Пальмерстона о том, что у Британии нет вечных друзей и врагов, а есть только неизменные национальные интересы, предаст США и перейдет в лагерь союзников Китая, так как для Сити финансовая ось Лондон – Шанхай станет более выгодной, чем привычное сейчас сотрудничество Лондона и Нью-Йорка.

По мере структурного ослабления старого порядка мир входит в предвоенную конфигурацию. Именно на этом фоне становится возможным разговор уже не только о государствах и циклах, но и о состоянии самой цивилизационной ткани общества.

РЕЗЕРВАЦИЯ ПРАЗДНОСТИ НАКАНУНЕ АПОКАЛИПСИСА

Последовательно рассуждая о закате большого экономического цикла и о том, как этот закат превращается в мировой передел сил, необходимо сделать следующий шаг и посмотреть на внутреннее состояние самой цивилизации. История знает этот ритм давно. Арабский философ Ибн Хальдун еще в XIV в. описывал его через идею асабии — той внутренней спаянности, которая делает народ способным к завоеванию, самоограничению и историческому действию. Сначала приходит поколение суровое, экспансивное, связанное общей волей и готовностью к борьбе: оно захватывает территорию и подчиняет хаос. Затем приходит поколение строителей: оно превращает завоеванное пространство в порядок, в институты, в культуру, в быт. Но за ним нередко следует третье поколение — поколение наследников, которое уже живет не напряжением основания, а плодами чужого усилия; оно привыкает к комфорту, теряет волю к самоограничению и начинает прозябать в праздности. И тогда на горизонте появляются новые варвары — более жесткие, более голодные, более внутренне собранные. В этом смысле вопрос о судьбе христианской цивилизации — это вопрос не только о внешней угрозе, но и о том, не вступила ли она сама в стадию утраты собственной асабии.

Христианская цивилизация входит в «Апокалипсис» в состоянии структурной слабости. Социальная устойчивость обычно держится на нескольких уровнях: воспроизводстве населения, стабильности семьи, наличии горизонтальных связей, передаче культурных норм между поколениями, доверии к другим людям и сохранении навыков длительного внимания. Статистические данные указывают на одновременное и неуклонное ослабление этих уровней в течение как минимум последнего полувека, и это неизбежно приводит к тому, что современное общество становится менее способным к самоорганизации.

Так, снижение рождаемости становится устойчивой характеристикой большинства развитых стран. Основной показатель — суммарный коэффициент рождаемости (СКР), размер которого для простого замещения населения (без роста) должен составлять 2,1 ребенка на женщину. В случае со странами христианской цивилизации его величины свидетельствуют о глобальном кризисе. В России, Европе и США смертность уже давно опережает рождаемость. При этом отметим, что восточнославянские государства несут один из наиболее концентрированных демографических ущербов в Европе. Эта тенденция обозначилась до СВО и касается не только Украины, но и других стран (например, Болгарии и Белоруссии). Данный процесс институциональной трансформации концептуально соотносится с теоретическими положениями П. А. Сорокина о деградации чувственной социокультурной матрицы. Прогнозируя последствия упадка традиционной формы семьи, исследователь констатировал: «Распад семьи как священного союза мужа и жены, родителей и детей продолжится… Главные социокультурные функции семьи будут сокращаться, пока она не превратится в случайное сожительство…»

Распространение гедонистических установок, определяющих жизнь ради личного удовольствия, приводит к тому, что браки и деторождение все чаще воспринимаются как социальное, психологическое и финансовое бремя, ограничивающее индивидуальную свободу и самореализацию. Сочетание экономической неуверенности с изменением структуры социальной коммуникации постепенно перестраивает поведение человека. Сокращается горизонт планирования и внимания, усиливается индивидуализация досуга, снижается потребность в сложном межличностном взаимодействии, а естественная коммуникация и выстраивание отношений становятся менее приоритетной жизненной траекторией. Все перечисленное мы сегодня в полной мере и наблюдаем.

Если демографический кризис подтачивает воспроизводство общества, ослабление социальных связей — его внутреннюю ткань, то культурная демобилизация поражает саму волю к усилию. Культурная демобилизация означает снижение готовности к длительному усилию, самоограничению, образованию, труду, участию в общих делах и принятию ответственности. Речь идет о смещении баланса между усилием и быстрым вознаграждением. Культурная демобилизация тесно связана с сокращением интеллектуальной автономии человека, его фактической неспособностью самостоятельно понимать сложный текст, удерживать внимание и формировать собственное суждение. Так, последние исследования по странам ОЭСР демонстрируют, что в среднем 18% взрослых не обладают даже базовым уровнем интеллектуальной автономности4.

В экономике эти социальные тенденции выражаются в разрыве между потребностью в квалифицированном труде и ограниченной готовностью молодых людей входить в сложные профессиональные траектории, в культуре — в ослаблении навыка самоограничения и ответственности за общий результат. Перефразируя британского историка Эдварда Гиббона, можно сказать, что короткий меч и пилум, с помощью которых древние римляне покорили мир, выпали из обессиленных рук их изнеженных потомков — прямо в руки пришедших на смену римлянам варварам5.

НОВЫЕ ВАРВАРЫ У ВОРОТ

Там, где ослабевает внутренняя связность, на границах неизбежно усиливается давление. Именно поэтому за резервацией праздности обычно следуют новые волны экспансии, а за утратой внутренней воли — приход тех, кто еще сохраняет энергию движения, демографический напор и готовность к жесткому коллективному действию.

Приход на христианскую землю новых «варваров» следует понимать не как этнографическую метафору и не как эмоциональный жест, а как описание исторической ситуации. Цивилизация — это сложно организованная городская система, удерживаемая институтами, дисциплиной, культурной преемственностью и высоким уровнем кооперации. Когда в такую систему входят большие массы людей, не включенных в ее исторический и нормативный каркас, возникает не просто миграционный вызов, а вопрос о способности самой цивилизации сохранять свою форму.

Мир находится в эпицентре самого масштабного перемещения населения со времен окончания Второй мировой войны. Рост глобального неравенства, изменение климата, дефицит ресурсов и усиление геополитической нестабильности ускоряют темпы мировой миграции. По оценкам международных организаций, уже сегодня в мире находятся в движении около 304 млн человек, а к 2050 г. число потенциальных мигрантов может превысить 1,2 млрд. Речь идет о новой глобальной норме, в которой движение социальных масс и капитала становится постоянным структурным фактором.

Россия, США и Европа уже стали главными зонами притяжения для людей из стран, где одновременно отмечаются демографический рост, слабая занятость молодежи, конфликты, климатические риски и дефицит питьевой воды. В США это выражается в росте иностраннорожденного населения и нелегальной миграции, прежде всего из Южной Америки. В Европе — в устойчивом притоке из стран вне ЕС, из кризисных и особенно водно-дефицитных регионов. В России наибольший приток населения обеспечивают страны СНГ и Средней Азии, где огромное число молодежи не может быть обеспечено работой, а в скорой перспективе — и жизненно-необходимыми ресурсами, такими как пресная вода.

В итоге значительная часть государственных ресурсов направляется не на развитие производственного потенциала, модернизацию промышленности или укрепление национальной безопасности, а на финансирование социальной поддержки, инфраструктуры и программ интеграции вновь прибывшего населения. При преобладании среди мигрантов лиц с недостаточным уровнем квалификации срок окупаемости подобных инвестиций существенно увеличивается, а темпы экономического роста замедляются.

Но экономика здесь лишь легко измеримый слой гораздо более сложной проблемы. Главный вопрос состоит не в том, сколько людей способно принять государство, а в том, сколько новых людей способна включить в себя цивилизация, не утратив умения воспроизводить собственные нормы, институты и культурный код.

Сильная цивилизация ассимилирует пришедших. Слабая — сама начинает приспосабливаться к ним. И потому миграционный кризис XXI в. ставит перед христианским миром вопрос более фундаментальный, чем контроль границ: сохранилось ли внутри него достаточно культурной уверенности, демографической энергии и институциональной воли, чтобы новые поколения — независимо от их происхождения — становились продолжателями его цивилизации, а не населением территории, на которой она когда-то существовала?

ВОЗВРАЩЕНИЕ БОГОВ В БОЛЬШУЮ ПОЛИТИКУ

Когда рушатся привычные институты, когда ослабевает социальная связность, когда нарастает чувство угрозы и неясности будущего, религиозность возвращается — и возвращается не только «снизу», как поиск утешения, надежды и спасения, но и «сверху» — как язык мобилизации. В переломные эпохи религия выступала мощным инструментом, то цементируя уходящий порядок, то давая идеологическое оружие разрушителям, то превращаясь в институциональный...

Далее - по ссылке