Бездомные в США. Фото: Robyn Beck / AFP 2018

Запад близок к коллапсу. Его довела до этого вера в свою исключительность, а также бесконечная погоня западных лидеров за богатством и властью. Больше всего поражает, что очень многие видели, какие беды нас ждут, пишет в британской The Guardian совсем молодой обозреватель Оуэн Джонс.

Симптомы упадка повсюду, куда ни посмотри. В воскресенье правые выиграли в Германии еще одни выборы, получив почти 40% голосов в земле Мекленбург-Передняя Померания. Франция готовится к бюджетному ограничению на сумму 54 миллиарда евро, намереваясь еще больше закрутить гайки провальной социальной модели Европы. На Генеральной Ассамблее ООН Дональд Трамп вновь пригрозил «уничтожить» Иран, даже несмотря на то, что четвертая в этом веке неудачная война Запада с мусульманской страной увеличила расходы американцев на топливо более чем на 100 миллиардов долларов.

По поводу симптомов упадка не ведется почти никаких дискуссий. Большая борьба нашего времени развернулась за диагноз, и правые выигрывают в этой борьбе уже несколько лет. История недуга проста и, как показывают очередные выборы в немецких землях, весьма эффективна: Запад умирает из-за мигрантов, мусульман, трансов, «воукизма» и «глубинного государства». Поэтому, когда я рассказал друзьям, что пишу книгу под названием «Упадок Запада. Как они на самом деле его потеряли», они забеспокоились, подумав, что я превратился в Лиз Трасс,(бывшая глава МИД Британии, которая в России получила прозвище Лиза-дура. — прим. EADaily), которая, пробыв на своем посту меньше, чем продержался салат-латук из магазина, родила книгу «Десять лет, чтобы спасти Запад».

Мой диагноз существенно отличается. Запад находится в упадке, потому что после холодной войны его элиты провозгласили победу, от которой они так и не оправились. Они также провозгласили экономическую модель, в которой богатство направляется наверх, и назвали ее неизбежным будущим. Они также предоставили своей явно непобедимой армии свободу бесконтрольно перекраивать мусульманский мир. Такая убежденность была очень удобна для тех, кто от нее выигрывал.

Результат оказался катастрофическим: экономика, которая больше не обеспечивает стабильное повышение уровня жизни и улучшение государственных услуг, и западные военные интервенции, закончившиеся унизительной неудачей в Кабуле, Багдаде, Триполи, а теперь еще и в Ормузском проливе. За рубежом претензии Запада на моральное превосходство превратились в пепел, не в последнюю очередь из-за израильского геноцида палестинского народа в секторе Газа. Внутри стран разочарование и отчаяние, порожденное сочетанием этих катастроф, способствует усилению правых, угрожая самой демократии.

Когда я готовил материалы для своей книги, меня поразило то, насколько часто люди предвидели ждущие их беды — и с каким безразличием все относились к их предупреждениям.

Весной 1994 года один из самых высокопоставленных дипломатов в посольстве США в Москве Уэйн Мерри отправил в Вашингтон длинную диссидентскую телеграмму. Его аргументы были настолько резкими и мрачными, что автор депеши стал изгоем во внешнеполитическом истэблишменте. Уэйн Мерри — далеко не радикал. Он вырос в пшеничном штате Оклахома в поселке, который носит название (без шуток) Кремль, и он восхищался тогдашним президентом России Борисом Ельциным. Но потом он два года собственным глазами наблюдал за «шоковой терапией» — стремительным превращением плановой экономики в казино.

Эту модель на обломках советской экономики навязал России Вашингтон, экономисты из Гарварда и МВФ. Мерри стал набивать карманы деньгами и раздавал их старухам, просившим на улицах милостыню, «потому что они голодали». Так он очень просто объяснил мне свой поступок.

Россией правили сторонники Запада, а Мерри в своей телеграмме предупреждал, что «демократические силы в России находятся в серьезной беде», и что «нет никаких оснований верить в способность российской экономики быстро провести рыночные реформы». Если США выберут для себя «роль экономического миссионера, а не истинного партнера», предостерегал он, это усилит экстремистов и возродит «враждебные отношения между Россией и Западом».

Мерри сказал мне: «Мы разрушаем жизненный уровень рабочего класса, а потом ждем, что люди проголосуют за нас».

Вашингтон в ответ на эту телеграмму сделал его персоной нон грата. Депешу засекретили на 30 лет, а потом тихо сняли гриф, но только в конце 2024 года. К тому времени, по оценкам одного исследования, в России за переходный период было зафиксировано 12,2 миллиона дополнительных смертей.

Люди, которые проигнорировали Мерри, не стеснялись высказывать свои взгляды. Россия должна перейти на «наш способ ведения дел «, сказал главный советник президента Билла Клинтона по России Строуб Тэлбот. Это звучало как «отвратительное подтверждение нашей доктрины исключительности», но его ответ был очень прост:

«Ну да, это сурово. Но это мы, это США. Мы исключительные».

Это была основная структурная проблема порядка, сложившегося после холодной войны. Она никуда не исчезла. Какими бы убедительными ни были доказательства в пользу предупреждения Мерри, его отодвигали на задний план, когда оно входило в противоречие с интересами западных держав.

Я провел два года в поездках в Багдад, Питтсбург, Найроби и Рамаллу, когда писал свою книгу, и впечатления Мерри оказались не исключением, а правилом. Давая в 2005 году интервью, американский дипломат Эдмунд Маквильямс сказал, что он предупреждал в 1988 году, насколько «плоха, очень плоха» политика Вашингтона по отношению к Афганистану — ведь американское оружие шло к исламским фундаменталистам. Но главная цель заключалась в том, чтобы победить СССР. Маквильямс рассказал, что его отстранили от дел, всячески очерняли, называя душевнобольным, алкоголиком и геем, а затем перевели на другую работу.

Но даже аналитики ЦРУ предупреждали в 1987 году, что победивший исламистский режим может унаследовать «гору оружия» и будет использовать его для вооружения и подготовки исламских боевиков в других странах. Потоки оружия в Афганистан не иссякали.

Такие же триумфаторские настроения укоренились и внутри стран Запада. Западные экономики не испытывали дефицит богатства: они становились все более организованными, чтобы извлекать прибыль, а не инвестировать ее. Как сказала мне экономист Мариана Маццукато, 80% британских финансов сейчас возвращается обратно в сферу финансов, страхования и недвижимости. Западные экономики хорошо научились вознаграждать собственников, но все хуже создают производственную основу, от которой зависит процветание.

В начале 2007 года исполнительный директор Всемирного банка рассказал своему другу экономисту Ха-Чжун Чану, что надвигается огромный кризис. В качестве доказательства он сослался на свою уборщицу, которую подозревал в отсутствии документов на жительство. У женщины был ипотечный кредит на 300 тысяч долларов.

Отсутствие роста заработной платы прикрывали дешевыми кредитами. «Пусть едят кредиты» — так эту модель охарактеризовал один экономист. Но взрыв был неминуем. Когда это произошло, крах должен был положить конец провальной экономической модели. Но вместо этого простые люди были вынуждены платить за ее спасение, лишившись многих социальных льгот.

Пугает то, куда может завести этот хаотичный упадок. Израильский геноцид превратил в норму беспредельную безнравственность. Трампизм переосмыслил риторику и институты «войны с террором», и теперь использует их для борьбы с внутренним инакомыслием. Авторитаризм и варварство — это вполне правдоподобное будущее.

Есть и другая возможность. Левые приводят свои доводы. Нас довела до этого бесконечная, безудержная погоня западных элит за богатством и властью, как дома, так и за рубежом. И теперь задача заключается в восстановлении того, что стремилась разрушить Маргарет Тэтчер — общество. Для этого надо инвестировать богатства, которые мы коллективно производим. Или, как сказал мне автор той похороненной телеграммы, «прекратите разрушать жизненный уровень рабочего класса в ожидании того, что он проголосует за вас».

The west is in freefall – and the worst part is that we were warned, but chose not to listen | Owen Jones

Endless pursuit of wealth and power by western leaders led us here. What strikes me most is how many saw what was coming, says Guardian columnist Owen Jones