Этот день в истории: 

На дне бездны

ОТ ИНЖЕНЕРНОГО ТРИУМФА ХОЛОДНОЙ ВОЙНЫ К ГЛОБАЛЬНОЙ КОНКУРЕНЦИИ ЗА ГЛУБОКОВОДНЫЕ РЕСУРСЫ

23 января 1960 года батискаф «Триест», спроектированный швейцарским инженером Огюстом Пикаром и управляемый его сыном Жаком Пикаром вместе с лейтенантом ВМС США Доном Уолшем, достиг дна Бездны Челленджера (Challenger Deep) в Марианской впадине на глубине около 10 916 метров. Погружение длилось почти пять часов вниз и три с половиной часа вверх, несмотря на трещину в иллюминаторе на отметке 9000 метров, вызванную огромным давлением в 1100 атмосфер. Температура воды составляла 3°C, а экипаж питался шоколадными батончиками и использовал химические нагреватели для тепла.

Однако истинное значение миссии вышло за рамки постановки очередного рекорда. На дне Пикар и Уолш наблюдали плоскую рыбу и креветок, опровергнув теорию о «мертвой» зоне без жизни в условиях экстремального давления и полной темноты. Это открытие радикально перевернуло научное понимание океана, превратив представление о нем из неизвестной бездны в динамичное пространство с устойчивыми экосистемами. С тех пор глубоководные исследования стали основой для морской науки, экологии и даже глобальной политики, где конкуренция за минералы, биотехнологии и стратегический контроль определяет международные отношения с соседями по побережью.



ОТ ЭКСТРЕМОФИЛОВ К КЛИМАТИЧЕСКИМ МОДЕЛЯМ

До 1960 года ученые полагали, что ниже 6000 метров жизнь невозможна из-за давления, превышающего 600 атмосфер, и отсутствия света, но наблюдения экипажа доказали обратное: хемосинтетические организмы, питающиеся химическими веществами из гидротермальных источников, процветают даже в таких условиях. После этого были открыты тысячи новых видов экстремофилов — бактерий, червей и рыб, адаптированных к экстремальным условиям природы. Это уже, в свою очередь, повлияло на биотехнологии, включая разработку ферментов для медицины и промышленности.

Технологически миссия стала мощным импульсом и для развития подводных исследовательских аппаратов: произошел переход от простых, пилотируемых конструкций к высокотехнологичным автоматизированным системам. Сам «Триест», спроектированный еще в 1950-х годах, представлял собой относительно примитивный, но инновационный для своего времени аппарат. Его плавучесть обеспечивалась большим поплавком, заполненным бензином (который легче воды и устойчив к сжатию под давлением), а для спуска и подъема использовался балласт из железных гранул — их сбрасывали электромагнитами для всплытия. Это хоть и позволило достичь рекордной глубины, но погружение все еще было крайне опасной затеей и требовало присутствия экипажа.

С тех пор технологии эволюционировали, и появились дистанционно управляемые подводные аппараты, подключенные кабелем к кораблю для передачи данных и энергии (ROV — remotely operated vehicles), и автономные подводные аппараты, работающие независимо по запрограммированным маршрутам с использованием батарей и сенсоров (AUV — autonomous underwater vehicles). Например, Nereus — американский гибрид ROV/AUV, разработанный в 2000-х годах Океанографическим институтом Вудс-Хоула, способный работать на глубинах до 11 км. К сожалению, он был потерян в 2014 году во время миссии во впадину Кермадек. А также Kaiko — японский ROV, созданный в 1990-х агентством JAMSTEC. Он в 1995 году первым после «Триеста» достиг дна Марианской впадины и собрал биологические образцы.
 

Эти аппараты, оснащенные сонарами, камерами высокого разрешения и манипуляторами, позволили к началу 2020-х годов картографировать около 20 % океанского дна — это порядка 72 миллионов квадратных километров, площадь, превышающая территорию Австралии (около 7,7 млн кв. км) почти в девять раз. Такое картографирование включает создание детальных батиметрических карт (измерение глубин и рельефа) с помощью многолучевых эхолотов. Это значительно превосходит старые методы, основанные на спутниковых данных с низким разрешением. 

Последующие глубоководные экспедиции, вдохновленные успехом «Триеста», помогали ученым еще больше понять геологические и экологические процессы в океанских траншеях. Например, в 2012 году режиссер Джеймс Кэмерон совершил погружение на батискафе Deepsea Challenger, специально построенном аппарате с композитным корпусом и LED-освещением, на глубину 10 908 метров в Бездну Челленджера — ту же точку, что и «Триест».

Во время миссии, длившейся около семи часов, он собрал образцы грунта и воды, зафиксировал биолюминесцентные организмы и подтвердил наличие активных геологических процессов. К тому же такие впадины, как Марианская, являются зонами субдукции (зона поддвига), где одна тектоническая плита погружается под другую, вызывая землетрясения, вулканизм и формирование горных цепей на суше. Детальное изучение таких зон помогает ученым понять влияние океанских траншей в тектонике плит.

Кроме того, исследования выявили влияние траншей на глобальный углеродный цикл — процесс, в котором углерод циркулирует между атмосферой, океаном и земной корой. Океанские впадины действуют как «ловушки» для органических осадков и растворенного CO2, поглощая его в огромных количествах (до 11 % глобального потока углерода) и замедляя его возвращение в атмосферу, что помогает смягчать антропогенное глобальное потепление. Все это позволило человечеству строить более точные климатические модели для прогнозов повышения уровня моря и изменений в океанских течениях. Они используются в том числе Межправительственной группой экспертов по изменению климата (IPCC).

В XXI веке эти исследования продолжают развиваться в рамках Международного десятилетия наук об океане в интересах устойчивого развития (Decade of Ocean Science for Sustainable Development, 2021–2030) — глобальной инициативы ООН под эгидой Межправительственной океанографической комиссии (МОК) и ЮНЕСКО. Программа объединяет тысячи ученых, правительства и организации из более чем 150 стран, фокусируясь на ускорении исследований неизученных 80 % океанского дна (около 289 млн кв. км), где скрыты еще неизвестные науке организмы и, конечно, ресурсы.

Среди приоритетов — создание полной цифровой карты океана к 2030 году с помощью проекта Seabed 2030 (сотрудничество японского частного некоммерческого фонда Nippon Foundation и международного проекта GEBCO), развитие устойчивых технологий мониторинга и борьба с загрязнением. К середине 2025 года, по данным Seabed 2030, уже картографировано 27,3 % дна, что на 4 млн кв. км больше, чем годом ранее. Но для достижения цели требуется удвоить усилия по сбору данных с помощью автономных подводных аппаратов AUV и спутниковых систем.


ОТ НАУКИ ВРЕМЕН ХОЛОДНОЙ ВОЙНЫ К РЕСУРСНОЙ ГОНКЕ

Однако вернемся к «Триесту». В то время на суше активно шла холодная война, и океанские глубины стали очередной ареной идеологического и технологического противостояния между США и СССР. Приобретенный ВМС США за 267 тысяч долларов «Триест» изначально позиционировался как инструмент научных исследований, но он был быстро интегрирован в военную стратегию. В рамках проекта Nekton, финансируемого Управлением военно-морских исследований, тестировались акустические системы, оборудование навигации и подводной разведки в экстремальных условиях, где давление достигало немыслимых ранее атмосфер.

В 1963 году «Триест» принял участие в поиске обломков затонувшей атомной подлодки USS Thresher у побережья Кейп-Кода. В результате были обнаружены фрагменты с номером «593». За это была получена Благодарность части Военно-морского флота (Navy Unit Commendation) — военная награда для воинских формирований Военно-морских сил США за вклад в национальную безопасность.

После окончания холодной войны Конвенция ООН по морскому праву (UNCLOS) 1982 года, ратифицированная 168 странами (но не США), создала Международный орган по морскому дну (ISA). Институт регулирует разведку и добычу ресурсов за пределами национальных юрисдикций. Это открыло путь к эксплуатации полиметаллических конкреций — скоплений минералов, содержащих никель, кобальт, марганец и редкие минералы, критически важные для батарей электромобилей, возобновляемой энергии и оборонных технологий.

Однако отсутствие ратификации США конвенции ООН привело к двоякой ситуации: в 1980 году Конгресс принял Закон о твердых минеральных ресурсах глубоководных районов морского дна (Deep Seabed Hard Mineral Resources Act). Он регулирует добычу твёрдых минеральных ресурсов со дна океана и позволяет Национальному управлению океанических и атмосферных исследований (NOAA) выдавать лицензии для американских компаний в международных водах.
 

К 1984 году США выдали четыре лицензии на разведку в зоне Кларион-Клиппертон (CCZ — территория между Гавайями и Мексикой) — огромной области Тихого океана площадью 4,5 млн квадратных км, где запасы минералов превышают все известные наземные резервы. 

К 2020-м годам конкуренция обострилась из-за растущего спроса на критические минералы и страха перед зависимостью от китайских поставок, контролирующих 60–80 % глобального рынка. Китай, включая таких гигантов, как Китайское объединение по исследованию и освоению минеральных ресурсов океана (China Ocean Mineral Resources Association) и Китайская корпорация Minmetals (China Minmetals Corporation), обладая наибольшим числом контрактов ISA — пять на полиметаллические конкреции в зоне Кларион-Клиппертон — инвестировал миллиарды в технологии добычи, проводя тестовые операции с 2021 года.

Россия, фокусируясь на арктическом шельфе, расширяет область своих претензий на морские воды через ISA, используя её для установления юридического контроля за этими территориями. США под руководством администрации Трампа в апреле 2025 года издали специальный указ, ускоряющий добычу и обходящий юрисдикцию ISA. В результате канадская компания The Metals Company (TMC) в том же месяце подала первую заявку на многомиллиардную коммерческую добычу в зоне Кларион-Клиппертон.

Китай и Россия обвиняют США в нарушении международного права, формируя коалиции с европейскими странами и тихоокеанскими островами против ускоренной добычи. В оппозицию входят более 40 стран, включая Великобританию и Норвегию, которые в 2025 году приостановили свои планы в пользу строгого регулирования. И им есть чего опасаться: среди потенциальных рисков — бесчисленные территориальные претензии, милитаризация подводных кабелей и даже баз, а также экологические инциденты вроде всевозможных утечек. Без единого органа или хотя бы единой регуляторной рамки зона Кларион-Клиппертон может стать «зоной беззакония» на 4000 метрах.


УЯЗВИМОСТЬ БЕЗДНЫ

И все-таки, помимо военно-политических аспектов, что нового дало миру это погружение? По сути, почти все, что мы сегодня знаем об экологичном поведении в отношении обращения с морскими отходами, и есть его результат. Сегодня каждый школьник знает, что такое микропластик, а антропогенное загрязнение — тот же пластик, химикаты и тяжелые металлы — достигает даже Бездны Челленджера, где микропластик обнаружен в организмах местных обитателей.

На данный момент мы уже точно можем говорить о том, что добыча минералов рискует уничтожить эти уникальные глубоководные экосистемы, стимулируя тем самым инициативы типа запретных зон для промысла и мониторинга. Но нынешняя конкуренция обостряет старые конфликты, а без компромисса между жадностью госкорпораций и договороспособностью международного сообщества риски эскалации станут неизбежными, грозя разрушить не только международные договоры, но и хрупкую гармонию подводных экосистем.

Максим Крылов
Иллюстрация: «За рубежом», Leonardo.ai