Счастливый историк. Беседа с Кириллом Назаренко

Известный российский военный историк – о том, чем важна история и как она поможет "пересобрать" Россию

Кирилл Назаренко            Фото: Кулешов Евгений, ИА PrimaMedia

У Кирилла Борисовича Назаренко, известного российского военного историка и популяризатора науки, специалиста по истории военно-морского флота России немало научных и педагогических ипостасей. Он доктор исторических наук, профессор кафедры источниковедения истории России и заместитель директора Института истории Санкт-Петербургского государственного университета (СПбГУ), член научного совета Российского военно-исторического общества, член научного совета Российского государственного архива военно-морского флота, автор 12 монографий и более 100 научных статей, автор научно-популярного цикла лекций “История России. Главное” (12+). К этому перечню обозреватель ИА PrimaMedia Александр Куликов добавил бы еще одно — прекрасный собеседник, общение с которым позволяет узнать что-то новое и важное, а также задуматься над этим.

"Великая Отечественная война — точка сборки нашего общественного сознания"

— Кирилл Борисович, с чем связан ваш нынешний приезд во Владивосток?

— Официально я командирован Санкт-Петербургским государственным университетом в "Сириус. Приморье" (региональный центр выявления, поддержки и развития способностей и талантов у детей — Ред.) для работы с одаренными детьми из той смены, которая сейчас находится здесь. Насколько я знаю, ребята сейчас готовятся к Всероссийской олимпиаде школьников (6+), так что, думаю, мое участие в их подготовке будет нелишним.

Кроме того, детям давал лекцию "Флот в истории России. Зачем его создал Петр I и какую роль в истории страны он сыграл?" (12+), а учителям — "Мифы о Великой Отечественной войне в современном массовом сознании россиян: формирование и преодоление" (12+). 

— Тема, выбранная вами для учителей, как я понимаю, совсем не случайна. 

— Разумеется. Тема действительно острая и актуальная. Сегодня история Великой Отечественной войны является, я бы сказал, такой точкой сборки нашего общественного сознания.

Сейчас все слои общества пришли к тому, что Великая Отечественная война — это самое святое, что у нас было. И когда у нас возникают какие-то проблемы, например, проблемы в области межнациональных отношений, мы обращаемся к истории Великой Отечественной войны, и это помогает преодолеть трудности.

Понятно, что, поскольку эта война имеет для нас важное значение, является святыней, ее подлинная история подвергается атакам разного рода.

Во-первых, со стороны людей, которые живут в России, но ради хайпа в соцсетях плодят в интернет-пространстве всевозможные фейки.

Во-вторых, в условиях имеющейся политической ситуации со стороны Запада, который  активно внедряет принципиально другой взгляд на историю Великой Отечественной войны. Более того, внутри Евросоюза принято решение предать забвению вообще всю историю военных конфликтов внутри Европы. Это чувствовалось еще в начале XXI века, когда до нынешних антироссийских санкций было еще далеко. Я тогда относительно активно участвовал в различных европейских научных конференциях и хорошо помню, что никакие доклады, связанные с военной историей, в повестку конференций практически не проходили. Той же самой процедуре подвергалась история Второй мировой войны, за исключением Холокоста в качестве ритуального события. Ну и сейчас такой подход дает возможность Западу выхолостить тему Второй мировой войны и поставить под сомнение позицию России.

И если мы говорим, что сегодня фашисты на Украине поднимают голову (а на мой взгляд, это действительно так), то в Европе это отвергается. И вот уже там могут и бандеровщину оправдать, и что-то не заметить, а что-то вовсе скрыть. И представить наши ритуалы, связанные с памятью о Великой Отечественной войне, как милитаристскую пропаганду. Что и делается постоянно.

Вот почему, на мой-то взгляд, именно тема Великой Отечественной войны имеет громадное значение для воспитания школьников и студентов.

Конечно, с ходом времени эмоциональная связь с событиями ослабевает, что мы сейчас и наблюдаем. Одно дело — современник, который жил, страдал, любил, участвовал в событиях, был эмоционально вовлечен в него, другое — мы, те, кто не был ни соучастником, ни очевидцем того, что тогда было. И для того чтобы получить эмоциональную связь с тем прошлым, мы должны в детстве почитать какие-то книжки, рассказывающие о Великой Отечественной войне, а, повзрослев, принять участие в возложении цветов к памятникам, в "Минуте молчания", в других ритуалах.

Понятно, что это должно делаться с умом и с сердцем, а то ведь любой ритуал может превратиться в казенщину, обязаловку, просто глупость. Но если мы не будем проводить ритуалы с участием детей, будет еще хуже.

Сегодня на Западе существует такая позиция, что в России над детьми совершают насилие, их психику калечат, потому что они с ранних лет слышат о войне, и таким образом Россия воспитывает такое-то милитаризованное поколение. Но это и есть типичный пример извращения понятий, потому что на самом деле мы говорим не о милитаризме, не о завоевательных войнах, а о том, что Великая Отечественная война была справедливой, оборонительной, это была войной не только за свободу, но и за выживание народов нашей страны. И мы это помним, и помним подвиги, которые совершили в этой войне наши предки.

Сегодня, например, день начала блокады Ленинграда, и очень символично, что именно 8 сентября мы с вами беседуем на тему Великой Отечественной войны.

Если мы не будем рассказывать об этом и многом другом детям самого с раннего возраста, а начнем это делать лишь тогда, когда им исполнится по 18 лет, то выйдет какой-то абсурд.

Нет, дети должны узнавать историю Великой Отечественной войны со школьных лет и даже раньше. Поэтому сегодня школьные учителя стоят на переднем крае борьбы за сердца наших ребят. У детей и подростков должны быть верные нравственные ориентиры.

Тем более что у подростков есть юношеский максимализм, стремление свергать авторитеты —  и это абсолютно нормальное, физиологически оправданное явление. Но иногда юношеский максимализм может принимать и негативные формы, и подросток из чувства протеста может  заявить, что ему недорога память о Великой Отечественной войне. И с этим тоже нужно работать.  Дети часто задают наивные, простые вопросы, которые очень сложны для ответов. И нужно очень много думать над тем, как правильно на них отвечать.

— У вас ведь есть опыт работы с детьми, насколько я знаю. 

— Есть, прочем довольно большой. Так получилось, что еще на пятом курсе я попал в школу, и в очень хорошую. Я и сейчас, будучи профессором, заведующим кафедрой в университете, имею несколько часов в школе. В этом году 9 часов в трех 10-х классах. 27 лет работы с детьми в школе — это бесценный опыт, благодаря которому я отточил свои преподавательские навыки, в том числе умение отвечать на вопросы, внешне простые, а на самом деле отнюдь не простые. Скажу прямо, я бы не стал заниматься своими интернет-проектами, своими интернет-лекциями, если бы у меня не было опыта работы в школе.

Школа, она ведь не только учеников учит, но и учителей. Первые годы я ходил на уроки с бумажками — страшно боялся забыть что-то. А теперь могу, что называется, провести урок с листа. Выучил историю России так, что от зубов отскакивает.

Кстати, начало моей работы в школе было довольно забавным. Как потом выяснилось, мне достался второй по ужасности класс за всю историю лицея. Мне тогда был 21 год, а ученикам по 17. Можете представить, как они меня "на вшивость проверяли"! Я сильно удивлялся, что никто из администрации не приходил на мои уроки (ну мало ли что может произойти, вдруг я вообще какую-нибудь чушь несу). Уже много лет спустя директор школы признался, что он иногда стоял под дверью и слушал, как идет урок, но решил, что придет на помощь только в самом крайнем случае. Однако я справился сам. Мудрый человек — выпустил меня в свободное плавание, но зато я понял, как удивительно работать с детьми.

"Маятник качнулся в обратную сторону"

— Вот вы сказали, что сегодня годовщина начала блокады Ленинграда. Вспоминается, конечно, кампания по дискредитации героической обороны города, которую несколько лет назад развернули некоторые СМИ, сегодня объявленные нежелательными или вовсе прекратившие свое существование. И ведь до чего договорились! До того, что блокады вообще не было, поскольку существовала Дорога жизни, по которой как-то можно было попасть в город и выехать из него. А то, что эту дорогу постоянно обстреливал враг, вроде бы не имело значение… 

— Я поражаюсь, что есть люди, отрицающие блокаду. Недавно с одним из них столкнулся — объяснять такому что-то бесполезно. Ну а потом есть же еще эта замшелая теория, согласно которой нужно было сдать Ленинград и тогда все были бы живы.

На самом деле гитлеровцы намеревались провести геноцид советского народа. И собирались они начать с двух точек — поголовно уничтожить многомиллионное население всех крупных городов страны и истребить население Нечерноземья с помощью голода, а не расстрелов и газовых камер. Потому что гитлеровцы столкнулись с тем, что у них не хватает палачей и  патронов для расстрелов. А голод может убить и без патронов.

И когда Ленинград оказался в блокаде, у гитлеровцев не было ни малейшего желания принимать капитуляцию. У них был приказ не делать этого, ленинградцы должны были умереть внутри блокадного города.

Выставка фотографий о блокадном Ленинграде представлена во Владивостоке

Я бы обратил внимание еще на одну очень важную вещь. Блокаду Ленинграда принято считать великой трагедией. И, конечно, так оно и есть. Но нельзя забывать о том, что имела место быть еще и грандиозная спасательная операция. За время блокады умерло от 750 тысяч до 1 млн человек от голода, и никто об этом не забывает. Но 1 миллион 600 тысяч жителей было вывезено из города (а еще 600 тысяч остались в городе до конца блокады). Получается, что две трети населения города были спасены.

Порой Ленинград у нас пытались уподобить Холокосту (с хорошими, конечно, намерениями), но это ошибка. На мой взгляд, такое сравнение сильно хромает, потому что Холокост, — конечно, огромное страдание, но это пассивное страдание еврейского народа. Сами евреи не смогли бы прекратить Холокост. Их спасла Красная Армия. А Ленинград спасал себя сам.

Разумеется, город один бы не выстоял, если бы ему не помогал весь Советский Союз. Но Ленинград приложил громадные усилия к своему спасению, и история Ленинграда — это история людей, которые во многом спасли себя сами. Под четким руководством тех, кто возглавил оборону, конечно. Блокада Ленинграда — это, без сомнения, большая трагедия, но с другой стороны это "Оптимистическая трагедия", процитирую название известной пьесы (12+) Всеволода Вишневского.

— У меня родственники жили в Ленинграде, они многое рассказали о блокаде, поэтому для меня блокада Ленинграда — часть семейной истории. И мне всегда были интересны личные истории людей, которые пережили блокаду. Например, личная история актрисы Гликерии Богдановой-Чесноковой, которая получила орден Красной Звезды за то, что ежедневно выезжала с коллегами по фронтовому ансамблю оперетты на передовую и выступала там перед бойцами. И однажды (это было в 1942 году), когда она поехала с очередным фронтовым концертом, в ее дом во время вражеского налета попала бомба и ее дочь погибла.  

— Можно вспомнить, что из блокадного Ленинграда самолетами вывозили сотрудников академических институтов, профессоров, артистов, писателей. Например, Анну Ахматову, которая потом много рассказывала о том, как ее гнобил Сталин, вывезли самолетом из Ленинграда еще 28 сентября 1941 года. И в Ташкенте, где эвакуированные сидели буквально на головах друг у друга и ночевали прямо на площади, ей выделили комнату в 9  квадратных метров. Она еще жаловалась, что всего 9 квадратных метров. А у других и этого не было.

— А мне вспоминается пример оперной певицы Галины Вишневской. Ну вот, казалось бы, антисоветски настроенный человек, эмигрировала вместе с мужем виолончелистом Мстиславом Ростроповичем из СССР. Но как она гордилась тем, что в 16 лет служила в частях ПВО, защищавших блокадный Ленинград с воздуха, и одновременно с этим участвовала во фронтовых концертах на кораблях и в землянках, как она гордилась полученной ею медалью "За оборону Ленинграда". 

— У нас на кафедре одно время работал известный специалист по истории советских государственных учреждений Михаил Павлович Ирошников (советский и российский историк, доктор исторических наук, профессор Санкт-Петербургского государственного университета, заслуженный деятель науки Российской Федерации (1996); всю Великую Отечественную войну, включая тяжелейшие годы блокады Ленинграда, провел в родном городе — Ред.). Ему присвоили медаль "За оборону Ленинграда", когда ему было 10 лет. Но тогда ему ее не вручили, потому что он оказался в эвакуации и его не сумели отыскать. И вручили ему медаль много позже, уже в 1970-х годах, когда он был пожилым человеком. Вот так.

— О примере Шостаковича я вообще не говорю. Когда война началась, он тут же написал заявление, хотел пойти на фронт добровольцем. Но ему сказали: "Пишите музыку, она сейчас очень нужна". И он написал Седьмую ("Ленинградскую") симфонию (12+). 

— А был еще Огородников Кирилл Федорович, известный астрофизик, академик, доктор физико-математических наук, который в 1941-1942 годах ушел в народное ополчение. Где-то в октябре 41-го года Ленинградская радио организовало трансляцию его радиообращения к английским физикам. Обращение прозвучало на двух языках — английском и русском. И там было очень эффектное начало: "Я профессор Огородников, вы меня знаете, но сейчас я рядовой боец Красной Армии, доброволец". И затем шло обращение, в котором он призывал к открытию второго фронта.

Профессор Огородников в ополчении. Фото: из открытых источников

— Как это отличается от поведения некоторых наших молодых людей, которые гордятся тем, что "откосили от армии". 

— Но есть и другие примеры. Вот у меня, например, есть такая история, которую я рассказываю разным людям, при этом многие говорят, что это нетипичный случай, идущий вразрез с существующей тенденцией.

Речь идет об одном знакомом парне, с которым мы вместе занимались туризмом. Он намного моложе меня (ему сейчас около 30 лет), отслужил срочную в ВДВ. Когда была объявлена частичная мобилизация, его мобилизовали. И он пошел служить — без удовольствия, не испытывая никакого восторга. И вот уже два с половиной года находится в зоне СВО. Был штурмовиком, получил тяжелое ранение, его вылечили. Теперь он оператор дрона. Мы для него деньги собираем на новый аппарат, когда он в своем Telegram (18+) пишет: "Ребята, помогите, у меня опять птичка упала".

Насколько я понимаю, в целом среди тех, кто там оказался, атмосфера здоровая. Не без проблем, конечно, но это такие рабочие проблемы. И у меня сейчас складывается впечатление, что наше общество очень сильно изменилось по сравнению с 90-ми годами.

— Маятник в обратную сторону качнулся?

— Да, я прямо чувствую, что наступает другая эпоха… В моей жизни была одна эпоха до 91-го года. Потом началась вторая эпоха, и ровно 30 лет она продолжалась. И вот в 22-м году началась третья эпоха. Другое дело, что поворот наступает небыстро.

А помните, ведь в 91-м поворот тоже был медленный. И тоже казалось, что он может долго продолжаться, все эти безобразия, которые тогда творились. И сейчас поворот тоже медленный, но уже в положительном направлении. Так что да, маятник качнулся в обратную сторону.

Недавно я встретил одного моего школьного выпускника. И он рассказал, что работает удаленно в Росатоме, в группе, которая занимается разработкой российского магнитно-резонансного томографа.

Рассказывает, что для начала они разобрали китайский МРТ, чтобы посмотреть что и как там устроено. Но теперь уже знают, как сделать программное обеспечение лучше китайского. Вот так. А парню всего 21 год. Именно он и такие, как он, будут двигать вперед нашу науку и промышленность.

"Я видел войну. Ненадолго и не совсем в упор, но я ее видел"

— Кирилл Борисович, с чего начался ваш интерес к истории вообще и к истории военной и военно-морской в частности?  

— Сейчас расскажу. Мои родители были историками. Они и познакомились, когда учились на истфаке. И вот в такой "исторической" семье я рос и воспитывался. Отец умер в 93-м году, а мама жива. Она кандидат исторических наук.

Я очень многое получил от своих родителей, и они никогда ни к чему меня не принуждали. И у мамы хватило мудрости сказать после того, как я окончил школу: "Хорошо, что хочешь делать дальше, то и делай".

А  окончил я школу в 93-м году, когда все разумные мальчики и девочки шли в юристы, в экономисты, в автослесаря, в крайнем случае. И только отпетые безумцы шли на всякие там исторические факультеты. А на историческом факультете, кто поумнее, шел на искусствоведение, на историю Западной Европы и Америки. А только совсем убогие шли на капельку истории России. Вот там я и оказался. Нас называли красно-коричневыми, потому что половина относилась к коммунистам, а вторая — к тем, кого называли "русскими фашистами". Но как бы все были за Россию. И в этом находили какие-то точки соприкосновения.

Но было ещё одно важное впечатление в моей жизни. Моя бабушка жила в Сухуми, и я там обычно всё лето проводил. И когда 14 августа 1992 года началась грузино-абхазская война, я был как раз в Сухуми. Я видел в трех километрах от нашего дома взрывы, заходящие для атаки вертолеты, а потом еще несколько знакомых ребят погибло на этой войне…  Мы с мамой тогда еле вырвались из Сухуми, а бабушка отказалась уезжать, хотя в дом снаряд попал и мама с трудом ее вытащила. Через полгода буквально бабушка умерла. Ей было уже за 80, а зима очень голодная была.

Словом, всё было очень печально. И это оказало большое влияние на мое формирование как историка, потому что меня коснулось дыхание истории. И то, что для моих однокурсников было какой-то фантастикой, для меня было тем, с чем я столкнулся лично. Я видел войну. Ненадолго и не совсем в упор, но я ее видел. И это настроило меня на очень серьезный лад. Во мне поселилась мысль о том, что надо обязательно понять, как и почему это всё происходит. И эта мысль во мне до сих пор.

— А флотская тематика?

— Она пришла довольно поздно. На первом курсе я у Скрынникова Руслана Григорьевича писал курсовую по Древней Руси, на втором курсе попал к Михаилу Федоровичу Флоринскому и занимался XIX веком, а потом ХХ-м. Писал дипломную работу по истории военного министерства в начале ХХ века. А когда поступил в аспирантуру, Флоринский придумал мне тему, сказав: "А иди-как ты, Кирилл, займись флотом. Архив у нас в городе большой, вот и копай".

Ну я и стал копать. И чем дальше, тем больше. Кандидатская диссертация по теме "Морское министерство России в 1905—1914 годах", потом докторская по теме "Морское ведомство России в 1905—1921 годах: Личный состав, структура, политическая роль", потом книжки, потом я занялся революционным движением на флоте и участием моряков в Революции. Потом меня в XVIII век кинуло, и сейчас я довольно плотно занимаюсь историей парусного флота и историей военного костюма.

Затем в голову пришла мысль, что пора уже дорасти до того, чтобы всё это обобщить. И сейчас я ожидаю выхода первого тома моей книги (6+) по истории России (это должно произойти в начале следующего года) и думаю уже о четырехтомнике.

Это будет не учебник, а некий обзор отечественной истории "от и до". И это будет для меня таким органичным ростом в профессии.

Скажу честно, возможно, раз-два меня посещали сомнения насчет темы, которой я занимаюсь. Но у меня никогда не было сожаления по поводу того, что я стал историком. Я до сих пор помню ощущение, которое я испытывал после поступления на истфак. Это было ощущение полного счастья.

Я тогда подружился с одним парнем, и поскольку в расписании было много окон, поскольку не все преподаватели подъехали, кто-то, например, еще находился в археологической экспедиции. Мы ходили на набережную Невы, сидели на ступенях (а в 1993 году был очень солнечный, теплый сентябрь), смотрели на панораму: Зимний дворец, Адмиралтейство, Сенат, и до нас доходило, в каком историческом месте мы будем учиться. Это был полнейший восторг!

— В ваших научных изысканиях нашлось место истории Тихоокеанского флота?

— Темы Тихоокеанского флота я касался применительно к Русско-японской войне, в основном я занимался центральным управлением флота. И в региональную специфику я не погружен. Поэтому здесь, конечно, любой краевед знает гораздо больше меня. И это нормально.

А вообще, есть такое направление, которое немножко иронично называют "история заклепок". Когда обычные флотские инженеры, обращающие внимание на каждую заклепку, на всякую железку, знают в миллион раз больше профессионального историка про каждый эсминец и каждый броненосец. Но, с другой стороны, они все как бы уткнулись носом в эту заклепку. В то время, как я стараюсь смотреть немножко шире.

Это очень важно — смотреть шире. Потому что историк, как ни странно, не должен идти на поводу у документов. Приведу пример.

Любая катастрофа, любая авария, любое преступление оставляют огромный бумажный след. А когда не происходит ни катастроф, ни аварий, ни преступлений, то бумажек остается очень мало. Поэтому если мы просто возьмем архив и начнем его механически переписывать или пересказывать, то у нас получится сплошная история преступлений, аварий, катастроф, глупостей, какого-то полного маразма, то есть получится абсолютно превратная картина. И вот умение историка в том и состоит, чтобы подняться над этим и понять, какое место эти документы занимают в общей картине.

293 года Тихоокеанскому флоту: от ладей Охотской флотилии до ракетных крейсеров

Конечно, в этой картине всё будет, в том числе и глупость, и преступления, и катастрофы, но они займут какую-то часть реальности, не очень большую. В то же время есть жизнь во всем ее многообразии, которая либо вовсе не нашла своего отражения в тех или иных документах, либо не полностью отразилась в них. И историк должен найти источники, которые позволяют эту жизнь изучить. Это сложно и не всегда возможно, но в этом и заключается профессионализм.

— В Приморье есть историки, которые занимаются изучением истории по частным источникам: письмам, личным дневникам, газетным вырезкам, занимаются сбором высказываний очевидцев. 

— И очень правильно делают. Однозначно. Артем Драбкин (известный российский общественный деятель и писатель; руководитель интернет-проекта "Я помню" (12+), автор сборников интервью с ветеранами Великой Отечественной войны"; составитель серий книг воспоминаний ветеранов "Солдатские дневники" (12+) и "Окопная правда" (12+) — Ред.) берет интервью у участников событий в ДНР и ЛНР начиная с 2014 года и у участников СВО. И это будет первоклассный источник для будущих исторических исследований.

Это очень правильно, потому что интервью позволяет подтолкнуть человека к нужным воспоминаниям. Ну вот Драбкин, например, расспрашивал летчиков Великой Отечественной войны о каких-то нюансах управления самолетом. И люди вспоминали, что в ПО-2 дуло по ногам так, что и летом летали в валенках. Потому что там были щели в фанерном корпусе, было холодно. Деталь, но она привлекает внимание к историческим изысканиям, делает их живыми.

"История должна цеплять"

— Кирилл Борисович, мне очень интересно то, что вы делаете в Интернете. Я имею в виду цикл лекций "История России: главное" (6+) на канале "Цифровая история" (6+). Мне кажется, вам удается представить объективный взгляд на прошлое нашей страны. Сейчас это очень нужно — слишком много исторических мифов и фейков засоряют головы. 

— Спасибо за такую оценку. Я стараюсь быть объективным. Рад, что, по вашему мнению, мне это удается. Моя цель — рассказать обо всей истории России, как я ее (историю) понимаю, от начала и до сегодняшнего дня. Думаю, что завершу цикл лекций к концу этого года. Сначала мы запишем все лекции, а потом я буду всё это издавать. В принципе, из этого должен получиться учебник. Во всяком случае это логично.

Кстати, современные учебники по истории меня не устраивают. Они кажутся мне слишком рыхлыми. Очень много лишних слов. Учебник должен быть коротким и максимально отжатым. То есть вся вода должна быть удалена. Но посмотрим, что получится у меня. Надеюсь, я смогу сделать задуманное.

Сейчас у меня множество идей по поводу новых циклов, которые можно запустить в Интернете. Но говорить о чем-то конкретном пока еще рано.

Если говорить в целом, то я бы не хотел развивать свою деятельность в плане того, что сейчас называется личным брендом. В принципе, когда какой-нибудь Гоблин (Пучков) или Клим Александрович Жуков о чем-то рассказывают, а все их слушают, — это хорошо. У них это отлично получается, и прекрасно. Но я вижу свою роль в ином.

Совсем недавно, буквально в прошлом месяце, я сформулировал для себя, что я хочу сделать. Что-то вроде виртуального исторического факультета (идеального исторического факультета), который был бы собран из самых разных историков России, живущих где угодно, неважно где, не скованных ни зданиями, ни штатами, ни зарплатами, ни ставками, ни территорией, ничем.

Мне кажется, что, собрав такой коллектив, вполне возможно, можно рассказывать обо всех этапах истории России. Ну и я, конечно, тоже в чем-то приму участие. Однако в одиночку этот план воплотить в жизнь, конечно же, нельзя.

Сейчас я думаю над этим проектом интенсивно, беседую с разными людьми, с которыми можно было бы реализовать эту идею. Потребуются многочисленные партнеры в регионах по подбору материала, потребуются технические работники. К тому же я никогда не занимался ничем подобным. Но работа очень важна. Она позволит нам "пересобрать" Россию.

Конечно, желательно, чтобы это был молодой коллектив, потому что сейчас надо начинать выращивать смену из 20-летних ребят, которые через 10−20 лет станут мэтрами истории.

Кирилл Назаренко. Фото: Кулешов Евгений, ИА PrimaMedia

Имеется еще одна сверхзадача — сделать так, чтобы человек почувствовал интерес к истории, образно говоря, заглотил крючок через какой-нибудь неожиданный, неизвестный ему ранее исторический факт. Понятно, что, если это произойдет, он уже никуда не денется. Он и дальше будет искать что-то новое, слушать, читать, развиваться. За такого человека можно быть уже спокойным.

Но есть люди (особенно это касается молодежи), которые этот крючок никак не заглатывают. Они просто не осознают свою потребность в каких-то исторических знаниях и размышлениях по поводу. И было бы интересно подобрать к ним некий ключик, который позволил бы заинтересовать историей и таких людей.

И здесь мы не должны стесняться того, что этим ключиком, или крючком может быть что-то внешне примитивное, условно говоря, что-то мультяшное, что-то тик-токовое. И тут нужно пройти по лезвию бритвы: с одной стороны не свалиться в пошлость, с другой — привлечь внимание аудитории к прекрасной науке История. Пока я не знаю, как этого добиться.

— Как там у Маяковского? "Но бывает — жизнь встает в другом разрезе, и большое понимаешь через ерунду". А можно и не через ерунду. Я как-то прочитал о поединке Пересвета и Челубея перед Мамаевым побоищем. Одна из версий гласила, что Челубей побеждал всех своих соперников благодаря тому, что у него было очень длинное копье (он мог удержать его в руках несмотря на огромный вес). Соперники просто не могли добраться до Челубея. И тогда Пересвет снял с себя все снаряжение. Копье вошло в живые ткани, и Пересвет, скользя по нему, добрался до Челубея и убил его. Но и сам Пересвет погиб, конечно.  

— Но это легенда, хотя и красивая.

Знаете ли, я как любой ученый-историк немного такой педантичный и скучный. И это порой убивает всякие прекрасные мечты. А детей они как раз и привлекают. Так что тут, как я уже говорил, нужно пройти по какому-то очень аккуратному пути.

Жил такой замечательный детский писатель — Сергей Петрович Алексеев. Писал для детей книги об отечественной истории. Его книга "Богатырские фамилии" (6+) — рассказы о Великой Отечественной войне — оказала на меня огромное влияние. Помню, я замучил взрослых, требуя перечитывать мне "Богатырские фамилии".

— Я у меня в детстве другая его книга была любимой — "Птица-Слава" (6+), об Отечественной войне 1812 года. Вот умел же человек в совсем маленьком рассказике сказать о самом главном очень кратко, емко и интересно!

— Это очень важно. Но я вот не обладаю таким даром. У меня, видите ли, такой академический стиль. Конечно, художественная литература может привлечь внимание к истории. И не надо требовать от нее документальности. Литература — это литература. У нее своя, художественная правда. Главное — не смешивать художественный вымысел с исторической реальностью.  

Сентябрь 2025 года