Есенина не убили: сборник "Смерть Сергея Есенина. Документы. Факты. Версии" впервые в свободном доступе

Сразу после гибели Сергея Есенина стали появляться разные версии его смерти, но в советское время многое нельзя было обсуждать открыто[123]. Версия, противоречившая официальной, существовала ещё с 28 декабря 1925 года — есть соответствующие свидетельства Н. Л. Брауна[88][114][К 44], В. Ф. Наседкина[124][125], В. С. Сварога[126]. В заметке, опубликованной 4 января 1926 года в рижской (эмигрантской[127]) газете «Слово», отмечалось[128]:

По Москве упорно циркулируют слухи, что поэт Есенин не покончил с собой, как гласит официальная версия, а отравлен чекистами. Самоубийство же было симулировано потом. <…> Следователь Семеновский, ведший дело в направлении убийства поэта, а не самоубийства, был отстранён от дальнейшего следствия[К 45] и заменён другим. Из кругов, близких к покойному поэту, сообщают, что Есенин в последнее время сильно досаждал советской власти своими едкими сатирами на коммунистические верхи[К 46], причём эти стихи нелегально размножались и тайно ходили по рукам[К 47].

В конце 1980-х — начале 1990-х годов ситуация в стране изменилась. Одним из первых высказал в прессе (газета «Люберецкая правда» от 12 ноября 1988 года) мысль об убийстве Есенина Василий Белов — он не приводил никаких доказательств, а ссылался лишь на известные опубликованные фотографии[123]. На Есенинских чтениях в марте 1989 года доктор медицинских наук, профессор Ф. М. Морохов и исследователь творчества поэта С. Демиденко сделали доклад «Последние дни жизни Есенина», в котором говорилось о порочности акта Гиляревского и утверждалось, что поэт был убит[130]. По мнению Морохова, поэта намеренно психологически травили и дискредитировали, провоцировали конфликты, устраивали скандалы в общественных местах с приводом в милицию[123].

Сторонником версии убийства стал следователь, полковник милиции Эдуард Хлысталов, работы которого в 1989—1991 годах, а позже книга «Тайна гибели Есенина. Записки следователя из „Англетера“» (2005) вызвали особенно большой резонанс. Хлысталов в своём частном расследовании пришёл к выводу, что к смерти Есенина могли иметь прямое отношение Эрлих и Назаров, которые вели себя странно и нелогично, судя по их собственным воспоминаниям и воспоминаниям других лиц. Для инсценировки самоубийства могли быть сфабрикованы ложные документы, фальсифицированы или уничтожены улики, оказано давление на экспертов, запугивание окружения Есенина, а также запущен и поддерживался слух о его пьянстве, дебоширстве и психической болезни[123]. Так, по найденной в архивах выписке о регистрации смерти С. А. Есенина, выданной 29 декабря 1925 года в столе загса Московско-Нарвского райсовета, Хлысталов предположил, что основанием для выдачи свидетельства о смерти (его 16 января 1926 года получил Эрлих) было медицинское заключение Гиляревского № 1017, а не общеизвестное — без номера и других атрибуций. Хлысталов не увидел признаков, которые почти всегда бывают у трупов при самоповешении, и отметил, что утверждение о смерти 28 декабря 1925 года никем не доказано, так как в акте Гиляревского не указано, когда она могла наступить, а газеты сообщали о наступлении смерти за 5—6 или за 6—7 часов до обнаружения трупа без ссылки на источник этих сведений[27][К 48].

В подтверждение версии убийства писатель Сергей Каширин указал, что вслед за Есениным при загадочных обстоятельствах погибли почти все те, кто хоть что-то знал или намеревался узнать о смерти поэта: Г. Бениславская (1926), Г. Устинов (1932), Иван Приблудный (13 августа 1937), С. Клычков (8 октября 1937), Венедикт Март (16 октября 1937), Н. Клюев (25 октября 1937), В. Князев (10 ноября 1937), В. Эрлих (24 ноября 1937), В. Наседкин и П. Орешин (15 марта 1938), П. Медведев (18 июня 1938), З. Райх (1939)[131]. По мнению Каширина, литераторы И. Садофьев, В. Рождественский и Н. Браун (см. интервью с Н. Н. Брауном, опубликованные в 2000-х годах[88][89][90]), с которыми ему довелось встретиться в 1950—1960-х годах, «что-то знали такое, о чём говорить не хотели, или, может быть, есенинской темы касаться им было даже запрещено»; возможно, им было известно, как погиб Есенин[86].

Писатель Виктор Кузнецов, доказывая несостоятельность акта вскрытия тела Есенина, нашёл в архивах подлинный, составленный по принятой тогда форме акт «судебно-медицинского освидетельствования мёртвого тела гр. Виттенберга Виктора» за подписью «Суд. мед. эксперта Гиляревского» от 6 января 1926 года[58][132], и предположил, что все акты вскрытия, составленные Гиляревским до 1926 года, кем-то уничтожены. По его версии, Есенин сразу после приезда в Ленинград 24 декабря 1925 года был арестован (возможно, по приказу Л. Троцкого), затем допрошен, до смерти избит, а его тело было перенесено в пятый номер «Англетера». Для выяснения обстоятельств убийства нужен доступ к личному делу Устинова и к протоколам допроса Якова Блюмкина перед его расстрелом в 1929 году, чему поможет открытие архивов, в первую очередь — ФСБ[24]. Кузнецов предположил, что Есенин хотел бежать из страны. За месяц до смерти, 27 ноября, он писал своему другу Петру Чагину:

«…Избавлюсь <от скандалов>, улажу, пошлю всех… и, вероятно, махну за границу. Там и мёртвые львы красивей, чем наши живые медицинские собаки»[133].

Маршрутом бегства могла быть Великобритания или Прибалтика, но кто-то выдал его намерение[24].

Сторонники версии убийства утверждают, что при детальном рассмотрении посмертных фото Есенина можно предположить, что он перед смертью был сильно избит[132]. Версию убийства поддерживал Станислав Куняев, написавший вместе со своим сыном Сергеем публицистическую биографию Сергея Есенина и ряд работ о журналистском расследовании его гибели. По мнению поэтессы Натальи Сидориной, было продуманное убийство с подготовленной программой распространения версии самоубийства. Иван Лысцов предположил, что было политическое убийство — Есенин «поплатился» за дерзкий поэтический памфлет о Лейбе Троцком («Страну негодяев»), а исполнить приговор мог Блюмкин при помощи Эрлиха[123]. Польские исследователи Гжегож Ойцевич и Рената Влодарчик предположили, что убийцами могли быть Назаров и Устинов[134][123].

Юрий Павлов назвал отношение к смерти Есенина неким водоразделом между «правыми» и «левыми» авторами. Резкое неприятие версии убийства — это, как правило, следствие непонимания особенностей личности и творчества Есенина, его русского мировосприятия. Павлов посчитал странной реакцию власти на смерть Есенина (взятые на свой счёт расходы на похороны, беспрецедентная надпись на полотнище: «Тело великого русского поэта Сергея Есенина покоится здесь» и т. д.) и усмотрел в этом ещё одно доказательство причастности власти к гибели поэта, попытку «заткнуть» рот друзьям и родственникам[123].

Поэт и журналист Николай Астафьев провёл детальный анализ протокола опроса Эрлиха — его он назвал главным свидетелем, сознательным фальсификатором и мистификатором. Сравнив мемуары Эрлиха, Е. Устиновой и Устинова, он показал, что их тексты носят черты манипуляции. Он представил убедительные доказательства, что именно Эрлих заманил Есенина в «Англетер», и предположил, что Эрлих был очевидцем убийства поэта и знал исполнителей[55].

Адвокат Виктор Фомин назвал мотивом убийства начавшее распространяться в 1925 году мнение, что автором «Послания евангелисту Демьяну» был С. А. Есенин[76]. Фомин также подверг критике работу комиссии Ю. Л. Прокушева, отметив, в частности, что проводимые по просьбе комиссии многочисленные «экспертизы»[К 41] осуществлялись без возбуждения уголовного дела, с грубыми нарушениями процессуальных прав граждан (родственников С. А. Есенина) и без предупреждения каждого из экспертов об ответственности за дачу ложных заключений. Поэтому все заключения комиссии — это всего лишь частные мнения проводивших их лиц и делать с их учётом окончательный вывод о самоубийстве Есенина недопустимо[135].

Андрей Крусанов отметил, что среди всех подобных работ есть как тенденциозные труды с грубыми ошибками и даже подтасовками, так и добросовестные исследования. Как пример последних, он называет работы Э. А. Хлысталова (в первую очередь), Ф. А. Морохова, С. С. Куняева[136]. Вместе с тем он подверг критике книги В. И. Кузнецова «Тайна гибели Есенина» (1998) и «Сергей Есенин. Казнь после убийства» (2005). В них автор, по мнению Крусанова,

«не реконструирует прошлое, а формирует его по собственному произволу», а допущенные автором многочисленные ошибки, «вопреки намерениям исследователя, не доказывают, а, напротив, полностью дискредитируют его версию событий, связанных со смертью Есенина»[137].

В  свою очередь Крусанов полагает, что фотографии в материалах о смерти Есенина дают важную информацию о ранах на его лице и правой руке, не отражённую в актах Горбова и Гиляревского[78]. Это:

- воронкообразное углубление под правой бровью — рана зафиксирована только на фотографиях, снятых 28 декабря 1925 года в «Англетере», на других изображениях, а также на посмертных масках видна либо искажённо (после вскрытия тела), либо в отреставрированном виде, как белое или тёмное пятно на коже, либо не видна вообще; рана не упомянута в обоих актах, иначе пришлось бы объяснять её происхождение; оценочные размеры: внешний диаметр 10,5 мм, внутренний диаметр 7,2 мм[138]; рана похожа на входное отверстие от пули[139];
- косая вмятина на лбу — при описании этой раны Гиляревский указал только длину и ширину: «На середине лба, над переносьем, — вдавленная борозда длиною около 4 сант. и шириною 1½ сант. <…> под кожным лоскутом на месте вдавленной борозды в лобной области имеется небольшой кровоподтёк», а если бы эксперт указал и глубину, то она вступила бы в противоречие с его утверждением, что «кости черепа целы»; оценочные размеры над левой бровью: ширина ~22 мм, глубина ~14,7 мм; то же у переносицы: ширина ~12,5 мм, глубина ~10,1 мм[140]; вмятина глубиной 10—14 мм не могла быть оставлена трубой отопления, а кожный лоскут не мог образоваться при самоповешении или при снятии тела из петли[141];
- рана на внешней стороне правой руки между локтем и кистью — содранный лоскут кожи, собранный и смятый в левой части раны, ровные края которой указывают на то, что кожа могла быть срезана бритвой; отсутствие крови указывает, что либо она была смыта кем-то после смерти, либо это посмертное ранение (до повешения мёртвого тела) — в обоих случаях это свидетельство убийства, возможно, поэтому рана не упомянута в обоих актах[142];
- рана (в виде вытянутого стерженька) в области внутреннего угла правого глаза, не упомянутая в обоих актах, — углубление (длина 7 мм, ширина 4 мм, глубина 5 мм), рану можно обнаружить на посмертных масках, особенно при косом освещении, на посмертных фотографиях рана не просматривается из-за неподходящих ракурсов[143].

Также ставят под сомнение версию самоубийства следующие обстоятельства[144]:

- наличие на шее Есенина двух видов странгуляционной борозды (от витой верёвки и от тесьмы или ремня) и отсутствие оставивших её предметов как вещественных доказательств;
- оценочная высота якобы использованной для самоубийства тумбы (1,2—1,25 м) ниже, чем указанное в акте расстояние от пола до ног Есенина (~1,5 м), подтверждаемое указанием на то, что «труп висел под самым потолком»;
- нет фотографий тела в петле и обстановки в номере на момент его обнаружения, нет опросов швейцара, дворника, уборщицы и жильцов соседних номеров;
- нет упоминания о самоповешении в акте Гиляревского[К 37], хотя в его протоколах вскрытия за период 1 января 1926 — 1 марта 1928 года он обоснованно выносил заключение о самоповешении, используя такие фразы (или подобные им по смыслу): «смерть последовала от асфиксии вследствие самоповешения» или «смерть произошла от асфиксии вследствие повешения. Отсутствие знаков борьбы говорит за самоповешение»;
- изъятие из архива «Бюро судебно-медицинских экспертиз» книги Гиляревского «Протоколы вскрытия мёртвых тел за 1925 год»[К 49];
- пропажа есенинского пиджака;
- позднейшее свидетельство вдовы управляющего «Англетером» о том, что её мужа вызвали в гостиницу вечером 27 декабря в связи со случившимся там происшествием;
свидетельство уборщицы В. В. Васильевой о том, что вечером 27 декабря спящего, пьяного или мёртвого Есенина переносили в пятый номер гостиницы.

Крусанов в своей статье «Судмедэксперты как защитники официальной версии» высказал сомнения в объективности выводов государственных судмедэкспертов, участвовавших в работе комиссии Ю. Л. Прокушева[146][128].

Подлинный автограф стихотворения «До свиданья, друг мой, до свиданья…»

«Предсмертное стихотворение»
Стихотворение «До свиданья, друг мой, до свиданья…» для многих людей было главным свидетельством того, что Сергей Есенин покончил жизнь самоубийством, и ныне сторонники версии самоубийства ссылаются именно на эти стихи[58]:

До свиданья, друг мой, до свиданья.
Милый мой, ты у меня в груди.
Предназначенное расставанье
Обещает встречу впереди.

До свиданья, друг мой, без руки, без слова,
Не грусти и не печаль бровей, —
В этой жизни умирать не ново,
Но и жить, конечно, не новей.

Это стихотворение, выдаваемое за якобы «предсмертную записку» Есенина, не упомянуто в материалах дознания, кроме того, сомнительны обстоятельства и время его появления. Таким образом, в «деле» такого процессуального источника доказательств не было, но многочисленные ссылки именно на это «доказательство» всюду присутствуют[147]. Стихотворение сделали «предсмертным» Эрлих и Устинов, опубликовав его 29 декабря 1925 года в вечернем выпуске «Красной газеты» в статье Устинова «Сергей Есенин и его смерть». Заключительные строки: «В этой жизни умирать не ново, / Но и жить, конечно, не новей», имеют разный смысл в различных контекстах — они слишком неоднозначны, и только предвзятая позиция превращает их в «доказательство самоубийства», хотя Есенин говорил о жизни и смерти, но не о самоубийстве[148].

Изначально пятая строка читалась: «До свиданья, друг мой, без руки и слова…» Стихотворение с искажённой строкой публиковалось до конца 1960-х годов (кроме сборника: «Избранное». М., 1946, сост. С. А. Толстая-Есенина)[58]. Николай Астафьев, исследуя подлинный автограф стихотворения, отметил, что в нём нет слова «ты», а есть слово «чти» и вторая строка отчётливо читается: «Милый мой, чти у меня в груди». При этом предлог «у» — это исправленный союз «и», а слово «чти» на «ты» не исправлено. Незавершённость правки породила сомнение, что её делал Есенин. До правки вторая строка читалась бы: «Милый мой, чти и меня в груди»[149]. Есть несколько версий, к кому могло быть обращено стихотворение — «друг» мог быть и конкретным человеком, и обобщённым понятием[68]. По мнению ряда исследователей, стихотворение было обращено к расстрелянному в марте 1925 года Алексею Ганину и есть основания считать, что это недатированное стихотворение было написано задолго до декабря 1925 года[58][150]. По мнению Астафьева, за кляксой в левом верхнем углу на подлинном автографе скрыто имя реального адресата: «Г.» (Ганину)[151]. Чёрно-белое факсимиле автографа было опубликовано в 1926 году в журнале «Красная нива» (№ 4, 24 января, с. 8) с пояснением: «Мы воспроизводим здесь снимок этого последнего стихотворения Есенина. Стихотворение написано на клочке бумаги, вероятно, первом, попавшемся под руку»[149].

В сборнике материалов о последних днях жизни Есенина и его гибели «Не умру я, мой друг, никогда…», выпущенном по инициативе племянницы поэта Светланы Петровны Есениной[152], в материале Владимира Паршикова приведён факт наличия у матери поэта в августе 1951 года в Константинове листка посеревшей бумаги с написанным карандашом стихотворением «До свиданья, друг мой, до свиданья…», в котором было много исправлений. Посетившим тогда есенинский дом Татьяна Фёдоровна сказала, что это стихотворение Сергей написал в последний приезд в Константиново в сентябре 1925 года, посвятив его кому-то из умерших друзей-поэтов[58][153].

О том, что стихотворение не прощальное и не предсмертное пишет кинорежиссёр Борис Конухов в статье журнала «Наш современник»[58] (№ 12, 2008):

«Предназначенное расставанье» не может быть самоубийством. День сведения счётов с жизнью, конечно, можно назначить, но его нельзя предназначить. Предназначают до нас, за нас, и делает это сила выше нас. Верующие называют эту силу Божьим Промыслом или Судьбой. Самоубийство — преступление и против Бога, и против Судьбы. И оно не может быть предназначено. Самоубийства нет в Божьем замысле о человеке. Оно совершается самовольно, наперекор высшей воле. Оно осуждается церковью — самоубийц не отпевают. Есенин не забывал церковной традиции и знал цену слов[150].

«Поэт понимал, что он основной объект травли и что он будет убит вслед за Ганиным, — предположил Борис Конухов. — Вот тогда и были написаны эти высокие, трагические, но полные веры в бессмертие стихи: „Предназначенное расставанье / Обещает встречу впереди…“».

Он отнёс дату написания к концу марта 1925 года[150].

Вместе с тем существуют сомнения в авторстве этого стихотворения[154] — даже несмотря на то, что в 1992 году, в ходе работы комиссии Ю. Л. Прокушева, были проведены две экспертизы. Кандидат медицинских наук Т. В. Стегнова установила, что текст на листке написан кровью[116], хотя не выяснено, была ли это кровь человека или животного, а если человека, то была ли это кровь Есенина — сравнение её с данными родственников поэта не проводилось[155]. Исследовавшая почерк автора эксперт-криминалист Ю. Н. Погибко сделала вывод, что текст написан Есениным в необычном психофизиологическом состоянии[116]. Однако эта экспертиза проводилась по фотокопиям автографов, и автографы для сравнения были не поздние, а 1924 года, и были написаны Есениным в обычном состоянии, а надо было сравнивать с его автографами, написанными в необычном психофизиологическом состоянии, например с некоторыми из его писем. По мнению Зинаиды Москвиной, выводы обеих экспертиз нельзя признать окончательными[155].

 Внешние изображения
    Подлинный автограф «До свиданья…». РО ИРЛИ. Ф. 817. Оп. 1. Ед. хр. 14
    Копия автографа (подделка, по мнению Николая Астафьева). Есенин С. А. Собр. соч. в 5 т. — 2-е изд. — М.: Худож. лит., 1966—1968. — Т. 3. — С. 227
По мнению Астафьева, кровавые правки в подлинный автограф были внесены кем-то вечером 27 декабря[70], кроме того, была изготовлена копия (подделка) автографа на листке, вырванном из есенинского осеннее-зимнего блокнота 1925 года. На подделке чётко читалось «без руки, без слова» и не было никаких клякс. Подделка тоже не датировалась, но факт извлечения листка из блокнота должен был убеждать, что и это стихотворение написано самим Есениным 27 декабря 1925 года[151]. Чёрно-белое факсимиле подделки впервые было опубликовано в 1960-х годах, противореча не только прежним публикациям подлинного автографа, но и его печатному аналогу в «Красной газете» от 29 декабря 1925 года[70].

Андрей Крусанов опровергает мнение Астафьева о «поддельной копии» и полагает, что это тщательно отретушированная фотокопия подлинного автографа — на ней убраны пятна, кляксы и следы сгибов листа, а также усилен угасающий на подлиннике текст. По сведениям из Рукописного отдела ИРЛИ, где хранится подлинный автограф, в 1963 году, в период подготовки к изданию собрания сочинений Есенина, были изготовлены две фотокопии автографа, одна из которых (вторая осталась в ИРЛИ), возможно, была отправлена в Москву, где её отретушировали и опубликовали в 1967 году[156].