Истории от полевого медика и группы эвакуации

Морали не будет. Просто такие истории не должны пропадать в глубинах телеграмов. Пусть будет.

-----от канала Дом среди лавров-----

Я, кажется, тронулся умом, я думаю, что я никогда не смогу забыть то, что здесь мне пришлось увидеть. 

Среди недели мы пошли за двойками. По  той же тактике: сначала разведаем, потом измеряем время и каждую ямку в которой если что сможем спрятаться. Короче все по-старому. А на недели нашли нашего, дрон забил скорее всего парнишку. Визуально не признать – скис и высох. Документов у него нет, жетона нет и вообще ничего нет из того, почему бы мы могли опознать кто это. Но, был у того бойца телефон. "Якут" промолчал, а "Янычар" на мои предположения его «вскрыть» сказал, что дело дрянь и телефон наверняка запаролен. Но я не сдался – попробовал повключать. Не выходит. Осколками вроде не повредило, трупной слизью не испачкан. Короче решил закинуть его себе, а сам мешок так на глаз приметил. Дальше стали работать, искать других. У нас ведь как положено, работаем по точкам и сразу одного до конца не вытягиваем, набираем к примеру одну кучку из двух-трех мешков – отмечаем на карте и идем дальше, а уже потом стаскиваем в большие точки, с которых у нас им могут забрать пачкой. В выражениях не стесняюсь, я привык, потому что занимаемся мы этим каждый день и души, наверное, во мне уже не осталось. Головняки постоянные, да еще с этим пацаном… Он реально пацан, а кому скажу – не поверят, скажут, что я...

 Короче, забыл я про тот телефон, который достал у погибшего. В ту же ночь снится мне какой-то молодой солдатик, лицо все в крови и говорит мне «Отвези меня к своей маме – она в телефоне». Чертовщина! Просыпаюсь в страхе, очень неприятные чувства. Начинаю одного будить, второго. Спрашиваю старшего о том, чтобы включить генератор.

-Мля, хирург, ты че там? Какая электричка? Давай до завтра - отвечает мне один из наших.

Прошу паурбанк и получаю его с ненавистью от пробудившихся. Пробую заряжать, и телефон начинает заряжаться. Пошел заряд. В голове мысли, разные: «Во сне пришел этот покойник, это не случайно. Я верующий, это не просто так». Лежу так, думаю, смотрю в потолок нашего блиндажа, заснуть не могу. На утро получил от своих нарекания, еще больше удивились, когда я потребовал выход в интернет. Обосновал свою причину тем, что телефон включился, поэтому никто не был против чтобы я по нему попытался найти родственников погибшего. Хотя "Янычар" не обратил на этот факт внимание, потому что он все равно думал, что телефон запаролен, но оказалось, что нет – не запаролен. Открыл его, стал листать на нем фотки. Их всего две: на одной какой-то дом с природой, а на второй точь-в-точь тот пацан, который меня взбудоражил ночью. 

Люди, вот как такое может быть? Кому сказать? Мистика. А может у меня уже кукуха полетела и я сам себе это все придумал? Короче нашел я выход в сеть и в телеге этого пацана вижу много сообщений. У всех последнее по типу «ты живой, ну как ты там?». Но все те, кто спрашивали его об этом, последний раз писали недели три назад, а одна женщина писала на протяжении месяца через каждые два-три часа. Это была его мать, понять было не трудно, записана была как «мамуля». Когда читал ее сообщения она снова написала мне, точнее сыну, а получилось, что как бы мне. У меня же затряслись руки.

Сынок, ты где сейчас, я молюсь - пришло от нее. Она в сети и я в сети, а что писать? Ты взял телефон ты и думай - ответил "Янычар" - у меня нет сил все это воспринимать.

Так я остался один, по своей глупости ей ответил «что меня нет». На автомате так написал даже не понимая, что это пишу именно я. Затупил а потом написал все как есть, что «мы русские, мы нашли вашего сына», набираю по дисплею телефона буковки, а руки не слушаются, трясутся как у невротика. От матери приходят сообщения, а потом вырывается «где Вы? Скажите где, я сегодня к вам поеду».

Так и сделала. В тот же день рванула из Красноярского края. Сначала машина, потом самолет и еще раз машина. Потом граница, где уже должны были быть мы. Но мы не приехали во-время и мать спала на блок-посту еще два дня (или больше?) Я не сдержал слово и мы опоздали. Причина задержки очевидна: сейчас выбираться на ноль стало намного труднее, помеха даже не дроны а терки с начальством и всякими постовыми. Короче все сложно, но мы вырвались. "Янычар" был изначально против, но дело было запущено, к тому же нас ждали. Машину попросили у здешних, все объяснили им. Нас поняли, согласились загрузить себе тело, провели его по всем бумагам.

Когда приехали на пост, то увидели уставшего человека в платке. Говорить тут больше нечего, описывать свои чувства я не хочу.

Она попросила нас показать сына, но мы ее попросили двигаться с нами до того распределителя, в который от нас на ноль свозят своих. Ей же и сказали, что «от туда она уже дальше сама может быть рядом со своим сыном», и мать сказала что будет до конца его сопровождать. Когда доехали до места, то не стали подъезжать вплотную, остановились ближе к кустам. Открыли багажник нашей машины, там лежал черный пакет.

 «Вот видишь сынок, так нам теперь свидится пришлось» - сказала женщина, обняла его, а потом схватила всей своей материнской силой и обняла как живого – подняла его закрытого от земли так, словно бы радовалась его рождению. А там и весу та никакого нет, ушел за месяц, весь этот вес....

И держала она его еще несколько минут, а мы отвернувшись стали курить, глубоко затягивать табак, один, другой… Иххэ топтала, иххэ топтало – повторял из раза в раз Якут и молча смотрел на небо. Спросил его что это он говорит, а он ответил, что на их языке это переводится как «мамина любовь». Потом уже стали говорить женщине, что нам ехать пора, а та отвечала, что сына своего больше никому не отдаст. Кое-как уговорили ее, объяснили кто мы вообще такие и чем занимаемся на этой войне. 

Так это вы моего сына, так же как и других вытаскиваете, вы его вынесли - не успев стереть рукавом слезы сказала женщина в платке. Мы мать, мы - ответил я.

А дальше мы поехали с ней, отвезли ее сына туда, откуда начиналась для него уже другая дорога. Мать оставшиемя пять минут молчала, только повторила фразу "так теперь свидится пришлось". На этом все.

Когда докатили, то тем, кто там находился – все объяснили. После услышанного по их лицам сразу стало понятно, что они были омрачены, но пообещали позаботиться о женщине в платке и не бросить ее.

 Думаю, не соврали – точно помогут, некоторых из них я хорошо знаю. Напоследок мать нас всех обняла и перекрестила, каждому дала ленточку-спаса. 

А что было дальше я не знаю, думаю что хорошо, если так конечно можно сказать. 

Хорошо наверное только в найденном, и не потерянном, а так… Ничего хорошего. Совсем ничего.

Ну а мы, совместив одно с другим поехали на «рынок», затаварились для всех, поговорили по телефону со своими и под ночь вернулись. Перед сном вдарили по стакану. Теперь мы почему-то часто стали их вдаривать, но, с ним легче все переваривать, хотя мне кажется, что, я никогда не смогу всего этого забыть. Иногда кажется что у меня нет сил и я стал пробкой, которая кое как держится на плаву. Такие мысли посещают, а после закинутого стопоря понимаю, что надо дело делать, и если не мы то никто. Без стопаря тут уже никак. Такая у нас работа.
 

Материал от группы эвакуации.

Меняется все и только у нас работа остается такой же. Мы вытаскиваем «двоечки», хотя последние две недели мы сидим на простое. Ходить как раньше уже (или «пока») не можем. Собрали только тех, которое были от нас в километре – некоторые лежали месяц, дальше нам не дойти, да и смысла нет – не дойдем и загубим себя. Дальше еще предстоит очень много работы. Поднимали свою птицу и успели насчитать наших. Много. Знаем, что «многие» из них также пролежат месяц, но мы ничего сделать не можем. Кроме нас выносом «двоечек» больше никто не занимается, поэтому нас и берегут! Мы санитары леса и полей. Поля эти большие, а проходки еще длиннее. Только на два километра вдоль разбитой дороги стоит колом около ста двадцати единиц сгоревшей техники: багги, буханки, легковушки со спиленными крышами, мотоциклы и прочее железо. У каждого сгоревшего своя отдельная история, своя большая трагедия в которой вписаны отдельные люди. Рядом с техникой они и лежат, наши сгоревшие пацаны. Но мы их пока не сможем вытащить – не дойдем.

А «Малого» с нами уже нет, он не погиб, у него засвистела фляга, «Янычар» сам его отправил в отпуск, вместо него нам дали «якута» – вывели со штурмов (мужик боевой, ко всему готов – крыша уже давно протекла).

В целом продвижение есть, и мы идем, но тактика самоубийственная и не поддающаяся трезвому осмыслению. Ничего в этом отношении не меняется и комплексных наступлений как таковых нет, все двигает человеческая плоть. Мужиков садят на Нивы и УАЗики без крыш, или мотоциклы, даже на переделанные баги, а дальше отправляют по дороге группами по 2-4 или 5-7 человек. Примерно через километр по этим группам начинают прилетать дроны, артиллерия и кассетка, при том, что переть до противника им еще километра три-четыре.

Едут все без рэба, подавления дронов практически нет, как и нет поддержки с воздуха. Если повезет то, через километр их машину подожгут и им дадут разрешение на откат. При таком сценарии у них еще есть хоть какая-то возможность вернуться живыми (или ранеными) в составе всей группы. Если же такая группа уйдет от нас на два километра и их технику подожгут на горизонте, то вероятность их возвращения практически равна нулю. Если даже вдруг всем повезет, и эта одна или две штурм группы доедут до опорника хохлов, то там этих шесть штурмовиков будут ждать обороняющиеся с тяжелым вооружением (с пулеметами), которых будет поддерживать дроны и артиллерия. И даже если наши каким-то боком возьмут эти блины, то основные силы поддержки к ним все равно не смогут дойти на помощь, потому что воздух практически полностью контролируется противником.

И люди в итоге остаются в мертвой зоне. Они могут просидеть неделю без воды и еды, я даже больше скажу – они знают на что идут, знают, что выход может стать последним, но никто из них не депрессирует. Пох...стическое отношение выработалось уже ко всему, все работают на механике, зная, что дальше только хуже. Но группы идут, одна за другой. У каждой своя остановка. Свой путь, своя победа перед концом и свое время, когда люди перестают выходить на связь.

А потом многих из них мы будем собирать, кого через недели, а кого через месяц. Сердце кровью обливается, когда людей косят такими пачками. А что мы? А мы ничего, как и другие. Никто с этим ничего сделать не может, а мы санитары леса во всем этом. Такие вот движения.

Когда рыскал в блиндаже, то случайно нашел поллитровую банку с монетами – оказалось, что эта копилка «Янычара». Думал, что он гривны коллекционирует, потом вспомнил, что он все мелочь просил, то у встречных, то у нас с «Малым». Я еще себе голову тогда ломал, думая, зачем ему копейки тут, на войне? Мне не стыдно – я спросил, тем более что увидел. Думал, что у мужика тоже крыша поехала, но оказалось, что каждый рубль — это душа человека, т.е. он для себя вел не только списки погибших, но и хранил каждого смертного в виде монеты! И «копилка» эта пополнялась после каждого нашего возвращения. Вот уж действительно жизнь копейка! Но сколько их там, этих монет? Много. Но я все же спросил и, чуть не обтек от цены всей этой банки. Янычар сказал, что если его не будет, то «нужно будет продолжать пополнять эту банку, только бы не предать забвению отданной цене за взятые рубежи».

А что, списки все наши сгорят, а монеты останутся, их надо будет потом отдать в музей МинОбороны, после того как закончится все это блядово – сказал «Янычар». Мужик тоже выгорел, но только благодаря ему я еще не скис, он нас тянет идеей и если он погибнет, то это будет большая утрата для нашей страны. В первую очередь для меня – я сразу загнусь. Никому уже не верю кроме тех с кем могу умереть. А вообще таких как мой командир не так много, такие как он не жалеют себя. Они это то, где начинается наша Родина. Это передовой строй наравне с теми, которые не возвращаются из-за горизонта. Это не замполиты наши со своими «блиндажными друзьями», которые обвешиваются планками и ходят все на перстах… Наши настоящие это обычные люди, которые хотят победить и уехать домой к своим семьям. И даже если не живым, то вовремя найденными.

Вообще наболело за все, но есть надежда что все мы вернемся, а если сдохнем -то далеко не зря, мы верим в себя и в Бога, но по-человечески мы все по тихой гробимся. И это страшно. Но дальше не лучше, и кроме Бога защиты нет, с ним и идем на задачу. А если еще пофилософствовать, то Христа распяли на кресте, и у нас на каждые двадцать метров впереди должен стоять как минимум один крест, а за ним еще и еще. Вообще вся наша округа сейчас должна быть в крестах, на каждом клочке земли, у каждого деревца и окопчика были распяты души наших штурмовиков. А их много, но мы пока вытаскиваем тех, которые не успели дойти до горизонта. И все же, мы их всех заберем, только Бог бы нас миловал, а мы простые смертные, мы за Родину. Аминь.