Николай 1 на вершине могущества и блеска

                                                                                             Предисловие

Предлагаю оторваться от  вала сообщений СМИ сегодняшних и окунуться в историю РИ с таким замечательным автором  как Зайончковский Андрей Медардович - генерал, историк и его замечательная книга  " Восточная война 1853-1856" 1908 год.

Это замечательная книга подробно описывает не только события в РИ , но очень непростую личность Императора Никола1.

                                                                                                из главы  8

Конец 1850 года был особенно знаменателен для России. Истекала четверть века со дня вступления императора Николая Павловича на престол, и современникам казалось, что Россия стала, по крайней мере во внешней политике, на вершине могущества и блеска.
Министры приветствовали державного юбиляра отчетами обо всем, сделанном в течение двадцатипятилетнего царствования государя по разным отраслям управления, и в этом отношении был особенно примечателен отчет графа Нессельроде, неизменно державшего в своих руках в продолжение всего царствования императора Николая портфель министра иностранных дел. Блеск славы государя невольно должен был озарить и его постоянного сотрудника по руководству внешней политикой.
«Положение России и ее властелина, — писал граф Нессельроде¹ , — не было с 1814 года еще никогда столь блестящим и столь великим». Канцлер в особенности настаивал на заслугах петербургского кабинета в отношении охраны пошатнувшегося исторического порядка в Европе, вызванного переворотами, которые произошли в этой части света начиная с 1830 года. Приветствуя государя от лица всего мира как представителя монархической идеи, охранителя начал порядка и защитника европейского равновесия, он упоминал в своем поздравлении, что могучая рука императора Николая давала себя чувствовать «повсюду, где колебались престолы, где подкопанное общество ослабевало под натиском возмутительных учений».
Одну из задач нашей политики граф Нессельроде видел в достижении разрыва «зловредного союза, который установился между июльской Францией и Англией», или по крайней мере в обеспечении остальных государств Европы от тех «пагубных» идей, распространению которых содействовали обе западные державы.
Но нельзя не признать, что в этом отношении самоуверенность канцлера была основана на очень зыбком фундаменте.
Граф Нессельроде, как это было изложено выше², полагал франко-британский союз расторгнутым благодаря подписанию лондонских протоколов 1840 и 1841 годов о проливах и был уверен, что эти акты навсегда обеспечат безопасность наших черноморских берегов. Он заявил об этом в самых категорических выражениях государю и в своем юбилейном отчете, хотя, казалось бы, что имевший место в сентябре 1849 года вход английской эскадры адмирала [264] Паркера в Дарданеллы во время нашего спора с Турцией о выдаче венгерских и польских выходцев должен был бы убедить графа Нессельроде в противном.
Канцлер вообще радужно смотрел на успехи нашей восточной политики. «Старательно избегая, — говорит он в своем юбилейном докладе, — обязываться территориальной гарантией по отношению к упадающему государству, чтобы этим не связать вперед будущности России, Ваше Величество в настоящем держались всегда начала поддержки целости оттоманских владений, так как соседство этого государства при относительной его слабости, которая явилась следствием наших прежних завоеваний, представляется при настоящих условиях наиболее удобным для наших коммерческих и политических интересов».
Переходя к позднейшим, взволновавшим Европу событиям 1847—1849 годов, которые не только уничтожили престол июльской Франции, но и «потрясли до самых оснований наиболее древние и прочные монархии», граф Нессельроде рисует в следующих словах поведение нашего кабинета в эту тревожную эпоху:
«Со времени этого опустошительного кризиса, — пишет канцлер, — угрожавшего нашей внутренней безопасности и оставившего нас в Европе без союзников, как между народами, так и между правительствами, положение Вашего Императорского Величества стало еще более высоким и могущественным, чем было до того времени. События 1848 года возвеличили то призвание охранителя, [265] ту роль спасителя порядка, которую провидение предназначило Вам с 1830 года. В то время, как Великобритания, ошибочно увлеченная своей эгоистичной политикой, пользовалась общим хаосом, чтобы сеять новые зерна беспорядка, и проявляла свое могущество только притеснением малых государств, Ваше Величество пользовались своим могуществом лишь для того, чтобы вносить успокоение, энергично возвышая голос в пользу правых и слабых и провозглашая уважение к трактатам и к освященным ими территориальным владениям».
Канцлерский доклад ссылался на усмирение нами Валахии, на поддержку королевства обеих Сицилии против «злой воли» английского правительства, на сохранение неприкосновенности Дании против «грубых притязаний» германской демократии и против менее открытых прусских вожделений. Граф Нессельроде не забыл о нашей дипломатической поддержке Австрии в ее итальянских делах и о вооруженной помощи в ее борьбе с восставшими мадьярами. Упомянув далее о переговорах, которые двукратно происходили в Варшаве в 1850 году между вызванными туда государем представителями Австрии и Пруссии, канцлер поздравлял императора Николая с успехом в достижении соглашения между непримиримыми до того стремлениями обеих немецких держав и со спасением таким образом Германии от новой тридцатилетней [266] войны, а Европы — от всеобщего потрясения. «В течение четверти века, — так заканчивал граф Нессельроде свое поздравление, — Ваше Величество приобрели много данных для благодарности Европы. Но, я не боюсь этого сказать, юбилейный год Вашей деятельности оказался самым славным, если истинная слава государей главным образом основана на проявлении благодетельного влияния на судьбы мира в интересах спокойствия всего света».
Краткий юбилейный доклад канцлера яркими красками рисует основные принципы политики петербургского кабинета, которых он придерживался в последние двадцать лет царствования императора Николая. В основу ее, с одной стороны, ложилось «спокойствие человечества», т. е. обеспечение мирной, не смущаемой никакими новшествами жизни европейских государств и народов, а с другой — оберегание слабой, «упадающей» Турции, не связывая, однако, этим обереганием будущности России, а готовясь, наоборот, к моменту неминуемой смерти улегшегося у берегов Босфора «больного человека».

По-видимому, граф Нессельроде и не подозревал, каковы будут конечные результаты такой политики. Правда, он упоминает в своем отчете о том, что мы остались в Европе без союзников, «как между народами, так и между правительствами», но эта «splendid isolation»(мое- блестящая изоляция) ему казалась лишь возвеличивающей могущество и блеск России. Наши дипломаты были убеждены, что все идет к лучшему и радужными снами убаюкивали олимпийское спокойствие канцлера.
В особенности достойны внимания в этом отношении депеши барона Бруннова из Лондона, которые производили впечатление, совершенно не соответствовавшее действительному положению дел. Все донесения барона отличались особым покровительственно-снисходительным тоном относительно Англии, ее политики и ее государственных людей; одержимый большим самомнением, чрезмерно увлеченный неотразимой силой своего красноречия и слога, барон Бруннов не замечал печальной действительности и держал в заблуждении наше правительство…/

/.. Вообще барон Бруннов в своих сношениях с лондонским кабинетом довольствовался сознанием, что английские министры — люди бестолковые. По его мнению, они были упрямцы, зараженные «странностью английского духа», в силу которого хотели одного, а поступали совершенно противоположно своему желанию   стр 263—267 гл 8

/… Граф Нессельроде настойчиво приказывал барону Бруннову энергично протестовать против образа действий великобританского правительства и против «вопиющего нарушения им международного права». Но лорд Пальмерстон не обращал никакого внимания на наши протесты, и наш посол утешал себя мыслью, что всему виною лишь этот сварливый английский министр и что с его уходом наступит перемена к лучшему. Барон Бруннов радовался назначению в начале 1851 года послом в Петербург сэра Гамильтона Сеймура вместо предложенного Пальмерстоном лорда Коулэя и рекомендовал нового посла как «дипломата старой английской школы, которая несравненно выше новой»10. Под старой школой наш посол разумел представителей идей Венского конгресса, которые заполняли свои донесения, вместо точных сведений и фактов, бесконечными повторениями упомянутых идей и стилистическими тонкостями. Сэр Гамильтон Сеймур не оправдал, однако, ожиданий барона Бруннова. Стр 268

/.. Сравнивая депеши этих двух выдающихся представителей среди наших и английских дипломатов того времени, легко убедиться, что они принадлежали к совершенно разным школам. Наш лондонский представитель не пропускал случая пощеголять общими идеями и характеристиками лиц и фактов с точки зрения, наиболее подходящей ко взглядам государя11. Вызванный в Петербург в 1851 году, барон Бруннов написал целый ряд записок по разным текущим политическим вопросам.

/,, В одной из них он высказывал общее мнение, что английское правительство не думает о будущем; по его словам, это вполне соответствует характеру английской администрации, во главе которой находится первый министр, могущий рассчитывать остаться у кормила правления не более как в течение пяти лет.

/…  «. В одной из них он высказывал общее мнение, что английское правительство не думает о будущем; по его словам, это вполне соответствует характеру английской администрации, во главе которой находится первый министр, могущий рассчитывать остаться у кормила правления не более как в течение пяти лет.» Таким образом, нашему дипломату казалось, что Англия не имеет никакой постоянной определенной политики и что все зависит от личного взгляда министра и срока его парламентского полномочия. Он ни одним словом не обмолвился ни о силе общественного мнения, ни о сознании английским обществом и парламентом жизненных задач и целей нации. Мы совершенно упускали из виду, что в основных вопросах внешней политики английские государственные люди самых различных партий держались одного и того же мнения, что Веллингтон и Пиль, с одной стороны, а Пальмерстон и Мельбурн — с другой./

/.. Думать, как думал барон Бруннов, что английский образ правления «ставит личную политику министров на место государственной»13, значило глубоко заблуждаться относительно условий английской государственной жизни. Это заблуждение, во многом разделяемое и в Петербурге, было одной из причин нашей неподготовленности к последовавшему в 1854 году разрыву с Англией./ стр 269

/.. Пальмерстон как обществен ный деятель «обладал в высшей мере духом господства. По его мнению, в Европе не было никого, кроме Англии, кто был бы призван господствовать над миром. Все должно было уступать перед этой страстью, для которой он жертвовал самыми важными соображениями, относящимися к охранению общественного порядка. Часто задавали себе вопрос, почему он старался с таким жаром навязать другим представительный образ правления? Причина этому была очень простая. Он повсюду старался ослабить верховную власть, чтобы государства, сделавшиеся благодаря этому менее сильными и менее независимыми в своих действиях, стали более доступными английскому влиянию. Это было мечтой его честолюбия»…/ стр 270

/.. Взгляд нашего лондонского представителя вполне разделялся и графом Нессельроде. «Вы не можете ошибаться, барон, — писал он Бруннову, — во впечатлении, которое здесь произвело падение лорда Пальмерстона. После той ожесточенной борьбы, которую мы должны были выдержать против Пальмерстона, после всего того зла, которое принесла Европе его суетливая и пристрастная политика, мы не можем достаточно нарадоваться, видя, что руководство внешней политикой Англии перешло в другие руки»19. Дипломаты старой школы, видным представителем которой был барон Бруннов, как бы не замечали, что Западная Европа преобразуется в силу присущей ей исторической необходимости, и если при этом, по выражению графа Нессельроде, колебались «даже самые старые и почтенные монархии», то только потому, что их правительства не были на высоте новых условий жизни западноевропейского общества./ стр 271

Немного о барон Бруннове  можем прочесть в  «Записках»  Вигеля Ф Ф( тайный советник, руководитель департамента МВД по вопросам иностранных религий)

/…Еще прежде, чем этот барон был употреблен в Молдавии, всей Одессе известен был он как самая продажная душа; в Бухаресте же он был пойман на воровстве, в грабеже уличен, сознался и, неизвестно как, был спасен. Что же с ним после? Увы, он русский посол в Лондоне!../

Вигель Ф.Ф. Указ. соч. Кн. 2. С. 1050

Кстати  Бруннов  Ф И читал лекции подрастающему Александру 2. ( об этом пишет Зайончковский А М в этой книге)

Да нельзя забывать , что для графа Нессельроде  Клеменс фон Меттерних  австрийский глава МИДа(  впоследствии получивший в Австрии титул герцога) был своего рода "гуру"