Фёгелин: принципиальная критика позитивизма в науках об обществе

Возвращение политической науки к ее принципам означает необходимость восстановительной работы, объясняющуюся утратой осознания этих принципов. Движение по ретеоретизации, несомненно, должно пониматься как выздоровление науки после кризиса, в который она погрузилась в позитивистскую эпоху второй половины XIX в.

Разрушение, причиненное позитивизмом, является следствием двух его фундаментальных постулатов. В первую очередь бурный расцвет естественных наук, наряду с другими факторами, несет ответственность за постулат, гласящий, что методы, использованные при математизации наук о внешнем мире, обладают некоторым внутренним достоинством и что все остальные науки добьются такого же успеха, если последуют их примеру и примут эти методы в качестве образца. Сама по себе эта вера была безобидной причудой, которая обратилась бы в ничто, когда восторженные почитатели образцового метода, взявшись за дело в своей собственной науке, поняли бы, что не достигли ожидаемого успеха. Она стала опасной по той причине, что объединилась со вторым постулатом, излагающим, что методы естественных наук служат критерием для теоретической релевантности в целом.

Из комбинации этих двух постулатов следовал ряд хорошо известных утверждений:
– изучение реальности можно считать научным, только если оно пользуется методами естественных наук;
– проблемы, выраженные другими терминами, – иллюзорны;
– метафизические вопросы, на которые невозможно ответить методами наук о феноменах, задаваться не должны;
– сферы бытия, недоступные для исследования образцовыми методами, нерелевантны и в конечном счете просто не существуют.

Второй постулат является реальным источником опасности. В нем содержится ключ к пониманию позитивистской деструктивности, и, несомненно, ему еще не уделяется должного внимания, ведь этот постулат подчиняет теоретическую релевантность методу и тем самым извращает смысл науки.

Наука есть поиск истины, устанавливающий природу различных сфер бытия. Релевантным в науке является все, что способствует успеху данного поиска. Факты релевантны в той мере, в какой их знание способствует постижению сущности, тогда как методы адекватны в той мере, в какой они могут быть эффективно использованы как средство для достижения этой цели. Разные объекты требуют разных методов. Политолог, пытающийся понять смысл «Государства» Платона, особо не нуждается в математике; биолог, изучающий строение клетки, прекрасно обходится без методов классической филологии и принципов герменевтики.

Как бы банально это ни звучало, но пренебрежение элементарными истинами оказывается одной из характерных черт позитивистского подхода, почему и возникает необходимость уточнять очевидное. Возможно, утешением служит то, что такое пренебрежение в истории науки – проблема вечная, поскольку даже Аристотелю в свое время приходилось напоминать некоторым педантам, что «образованный человек» не станет ожидать математической точности от политического трактата.

Если адекватность метода не определяется его пригодностью для решения задач науки, а, наоборот, использование метода сделано критерием научности, тогда теряется смысл науки как правдивого отчета об устройстве реальности, как теоретического ориентира для человека в его мире и как великого инструмента для понимания человеком своего места во Вселенной.

Наука начинает с донаучного существования человека, с его причастности миру посредством тела, души, интеллекта и духа, с его первоначального постижения всех сфер бытия, которое доступно ему по той причине, что его собственная природа является их воспроизведением в миниатюре. Из этого первичного познавательного участия, преисполненного страсти, рождается напряженный способ, methodos, предназначенный для бесстрастного вглядывания в порядок бытия с теоретических позиций. Однако вопрос о том, был ли в конкретном случае способ верным, может быть решен только посредством взгляда в обратном направлении, из конца в начало. Если метод внес в едва различимое нечто существенную ясность, значит, он был адекватным; если он не справился с этой задачей или существенно прояснил нечто такое, к чему мы в данном случае не проявляли интереса, значит, он оказался неадекватным. Если, например, при нашей донаучной причастности к общественному строю, при наших донаучных опытах добра и зла, справедливого и несправедливого, у нас возникнет желание достичь теоретического пони-мания источника строя и его обоснованности, мы можем в ходе своих попыток прийти к пониманию того, что справедливость человеческого строя зависит от его причастности к Агатону Платона, Нусу Аристотеля, Логосу стоиков или ratio aeterna Фомы.*

__________

• Агатон, dyalov (греч.): благо. Фундаментальное понятие этики и онтологии Платона, которое всегда привлекало внимание Фёгелина. Анализируя платоновский «агатон» в третьем томе труда «Порядок и история», Фёгелин называет его «фундаментальным озарением Платона» и приходит к заключению, что это понятие неопределимо, о его содержании нельзя сказать вообще ничего: трансцендентность агатона по отношению к чувственному миру позволяет говорить о нем лишь посредством аллегорий, как это делает Платон в «Государстве». Нус, voüs (греч.): ум, мыслительное начало. Начиная с Анаксагора Нус понимается как мировая сила, разделившая вещи и приведшая их в порядок. Фёгелин указывает на аристотелевское понимание Нуса как своего рода теофании, в которой бог раскрывается не только в порядке космоса, но и в человеческой способности воспринимать этот порядок. При этом (что особо важно для Фёгелина) у Аристотеля Нус выступает еще и как источник порядка в душе, сила, чьи рас-суждения и выводы позволяют душе противостоять беспорядочным влияниям извне. Ratio aeterna (лат.): вечный разум, вместилище божественных истин, по образу которых сотворены вещи. Фома Аквинский считает, что нельзя говорить о самостоятельном существовании идей, особенно после того, как Аристотель доказал невозможность этого. Идеи, считает Фома, существуют в уме Бога как образцы-модели вещей, но множественность идей в божественном разуме существует как простое единство. В процессе творения это единство разбивается на множество единичных вещей. Когда же мы познаем вещи мира, то находим их смысл, обнаруживая в мире разумный поря-док, воплощенный замысел божественного ума. Логос(греч.): у стоиков логос - мировой разум, закон, единый для космоса и для человека, основа физики, логики и этики. Космос, пронизанный огненным Логосом, разумен и целесообразен; жизнь в соответствии с Логосом - добродетельна, а мудрец - разумен и благ.

__________

По той или иной причине ни одна из этих теорий не может полностью нас удовлетворить, но мы знаем, что нам нужен ответ именно такого типа. Если, однако, путь приведет нас к идее о том, что социальное устройство мотивируется волей к власти и страхом, нам станет ясно, что где-то в ходе своего поиска мы упустили суть проблемы - сколь ценными ни оказались бы результаты для прояснения других существенных аспектов социального строя. Поэтому, окинув взглядом путь, проделанный от вопроса до ответа, мы понимаем, что методы мотивационной психологии не подходят для исследования данной проблемы и что в данном конкретном случае лучше положиться на метод метафизической спекуляции и теологической символизации.

Подчинение теоретической релевантности методу принципиально извращает смысл науки. Какой бы метод ни был выбран в качестве образцового, в итоге получается извращение. Отсюда следует, что принцип нужно строго отличать от его специфической манифестации. Без этого вряд ли можно понять исторический феномен позитивизма соответственно его природе и масштабу, и, возможно, по той причине, что данное различение не было сделано, адекватное изучение этой важной фазы интеллектуальной истории Запада по-прежнему остается востребованным. Даже если в данном случае мы не можем предоставить подобный анализ, нам необходимо определиться с правилами, которыми следует руководствоваться, чтобы охватить взглядом все разнообразие позитивистских феноменов.

Анализ неизбежно начнется не с того места, если понимать позитивизм как учение того или иного выдающегося позитивистского мыслителя - например, определять его в терминах системы Конта. Особенная форма искажения может заслонить сам принцип, и тогда релевантные феномены не удастся распознать как тако-вые, поскольку на доктринальном уровне приверженцы других образцовых методов склонны оппонировать друг другу. Поэтому желательно начать с того впечатления, которое произвела на западных интеллектуалов, подобных Вольтеру, система Ньютона, трактовать это влияние как эмоциональный центр, из которого могут независимо или в комбинации исходить принцип извращения и особенная форма физической модели, и проследить эффекты в любом виде, который они могут принять.

Такая процедура рекомендуется, в частности, потому, что перенесение методов математической физики в каком-либо строгом смысле слова на общественные науки вряд ли когда-либо предпринималось, – по той веской причине, что такая попытка со всей очевидностью была бы обречена на провал. Идея обнаружения «закона» социальных явлений, который функционально соответствовал бы закону гравитации физики Ньютона, всегда оставалась на уровне курьезных разговоров в наполеоновскую эпоху. Ко времени Конта идея уже остыла до состояния «закона» о трех фазах, являющегося образцом ошибочных спекуляций о смысле истории, выдающих себя за открытие эмпирического закона. Характерной для ранней диверсификации проблемы является судьба термина physique sociale.* Конт хотел использовать его в своих позитивистских построениях, но это его намерение столкнулось с препятствием, поскольку данный термин уже применил к своим статистическим исследованиям Кетле; область социальных явлений, которые, безусловно, поддаются квантификации, начала обособляться от области, где забавы с имитацией физики служат времяпрепровождением дилетантов в обеих науках. Отсюда получается, что если позитивизм должен истолковываться в строгом смысле как развитие социальной науки посредством использования математических методов, то можно прийти к выводу, что позитивизм никогда не существовал; если же тем не менее его понимать как намерение сделать общественные науки «научными» за счет внедрения методов, более всего напоминающих методы, применяемые науками о внешнем мире, тогда результаты данной попытки (хотя и ненамеренные) будут достаточно разнообразными.

Теоретический итог позитивизма как исторического феномена следовало сформулировать с некоторой осторожностью; теперь, когда стали понятны узы, связывающие друг с другом его манифестации, можно их кратко перечислить. Использование метода в качестве критерия научности упраздняет теоретическую релевантность. Как следствие, все суждения, касающиеся фактов, будут поддерживаться, к вящей гордости науки, независимо от их релевантности до тех пор, пока они остаются результатами корректного использования метода. Поскольку океан фактов бесконечен, становится возможной непомерная экспансия науки в социологическом плане, обеспечивающая работой научно-технический персонал и приводящая к фантастическому накоплению нерелевантного знания благодаря масштабным «исследовательским проектам», самой интересной чертой которых являются поддающиеся количественному измерению средства, потраченные на их осуществление.

Велик соблазн пристальнее взглянуть на эти пышные цветы позднего позитивизма и добавить несколько рефлексий по поводу сада Академа, в котором они произрастают, однако теоретический аскетизм запрещает подобные садоводческие удовольствия. В данный момент нас интересует тот принцип, что все факты равноценны (как иногда это формулируется), если они методически установлены. Такая равноценность фактов не зависит от метода, используемого в конкретном случае. Накопление нерелевантных фактов не требует применения статистических методов: с тем же успехом оно может встречаться под видом критических методов в политической истории, описания институтов, истории идей или в различных ветвях филологии. Таким образом, накопление теоретически неусвоенных и, возможно, неусвояемых фактов, массиву которых немцы присвоили имя Materialhuberei,* есть первая манифестация позитивизма, по причине своей распространенности играющая гораздо большую роль, чем такие соблазнительные диковинки, как «единая наука».

_______

* Собирание эмпирических данных (rein empirische Ehrebungen).

Однако накопление нерелевантных фактов сложно переплетается с другими феноменами. Крупные исследовательские проекты, не содержащие ничего, кроме нерелевантных материалов, разумеется, редки, если они вообще существуют. Даже в наихудшем примере кое-где может попасться страница значимого анализа и в нем окажутся зарыты крупицы золота, ожидающие, когда их случайно обнаружит ученый, увидевший их ценность. Поскольку феномен позитивизма имеет место в цивилизации с теоретическими традициями, случаи совершенной нерелевантности практически невозможны, так как под давлением среды самые громоздкие и бесполезные собрания материала удерживает нить, какой бы тонкой она ни была, соединяющая их с традицией. Даже закоренелому позитивисту трудно будет написать совершенно бесполезную книгу об американском конституционном законе, пока с определенной добросовестностью он будет следить за ходом рассуждения и прецедентами, отмеченными решениями Верховного суда; даже если книга окажется сухим репортажем, не связывающим аргументацию судей (которые не всегда сильны в теории) с критической теорией политики и права, материал все равно потребует подчинения по крайней мере собственной системе релевантности.

Гораздо основательнее, чем посредством совершенно очевидного накопления тривиальностей, науку разрушала вторая манифестация позитивизма, которая заключается в обработке релевантного материала с помощью ущербных теоретических принципов. Высокочтимые ученые применили все свои глубокие познания к усвоению исторических фактов, но их усилия во многом оказались напрасными, поскольку принципы отбора и интерпретации, которыми они руководствовались, не имели надлежащего теоретического обоснования, но выводились из Zeitgeist, политических предпочтений или индивидуальных увидеть какое-либо развитие политической теории в Средние века; или другой вариант, когда здесь же обнаруживался значительный «вклад» в конституционную доктрину, но полностью игнорировался блок политических сектантских движений, завершившихся Реформацией; или такое грандиозное предприятие, как «Genossenschaftsrecht" Гирке, непоправимо испорченное убеждением автора, что история политической и правовой мысли провиденциально двигалась по направлению к своей высшей точке, представленной его собственной теорией Realperson.* В подобных случаях вред не связан с накоплением бесполезных материалов напротив, трактаты такого рода довольно часто остаются незаменимыми по причине содержащейся в них надежной информации, касающейся фактов (библиографические ссылки, критическое установление текстов и т. д.). Вред скорее наносится интерпретацией.

Содержание источника может быть передано более или менее верно, и все же сообщение порождает совершенно ложную картину, поскольку в нем опускаются существенные части, а делается это по той причине, что некритичные принципы интерпретации не позволяют определить их как существенные. Некритичное мнение, частное или публичное (Dоха в платоновском смысле), не может заменить в науке теорию.