Субботнее литературное: Вовочка вырос, теперь он Владимир Владимирович

– Переписчиков, – равнодушно сказала учительница. – К доске.

– Зачем? – недоуменно спросил он.

В классе понимающе захихикали – манеру общешкольного шута впадать в прострацию на скучных уроках знали все без исключения.

– Стихотворение выучил? – напомнила учительница. – Если выучил, иди рассказывай. Все уже ответили, один ты остался.

Он напрягся и припомнил – да, что-то такое было. Гундели монотонные голоса, раз за разом повторяющие одни и те же строки. Ну он и улетел…

– А зачем к доске? – по-прежнему недоуменно спросил он. – Меня что, не слышно кому-то? Так я могу…

– Не надо! – поспешно сказала учительница.

– …что на другом этаже слышно будет. Причём всё.

– Невежливо говорить в спины одноклассникам, – назидательно сообщила учительница.

Она преподавала литературу и русский язык и потому считала себя достаточно подготовленной для споров даже с Переписчиковым. И ведь спорила…

– Резонно! – нехотя признал он и вышел к доске.

– Люблю Россию я, но странною любовью, – подсказала учительница.

– А, Лермонтов! – с отвращением опознал он. – Нинель Сергеевна, а оно вам надо? Ну любил он Россию – но мы-то ее даже не видели! Мы же в Сибири живем! Посмотрите – тайга кругом! Серая! Где здесь разливы рек, подобные морям? У нас же ГЭС! В общем, нам это стихотворение чуждое. Как про другую страну. И учить его не следует. Потому что в юных неокрепших умах закрепляется ложный образ родины. А ложь – это… это плохо! Вот скажите честно, разве для вот этого класса чета белеющих берез хоть как-то напоминает родину?

Учительница в сомнении глянула на притихший в ожидании ответа класс. Ну, если представить честный ответ учителя – что само по себе уже очень сложно, – то для них образом родины было место под названием «Скалки», куда подрастающее поколение ходило под видом турпоходов пить пиво подальше от взрослых.

– От то-то же! – правильно интерпретировал он ее заминку.

– Ну что же, – усмехнулась учительница. – Раз уж ты так хорошо разбираешься в поэзии Лермонтова, то… в виде исключения… стихотворение «Родина» с тебя спрашивать не будем.

Класс недовольно зашумел, и учительница тонко улыбнулась. Противопоставить личность толпе… то есть классному коллективу, конечно… вполне разумное решение. А уж класс проведет воспитательную работу! Лидеров, а по сути просто садистов, для дела унижения личности всегда хватает.

И всё бы ничего, но она решила развить успех, додавить вечного смутьяна – и шагнула на очень опасную дорожку.

– Но оценки надо все же получать, – напомнила она. – Конец четверти скоро, если кто забыл! Так что расскажи нам вот это: «…когда касаются холодных рук моих». Тебя на прошлом уроке не было, болел, да? А долг остался. Надеюсь, это стихотворение вас устраивает? Это не про родину, это ведь обличение пороков высшего света.

– Что вы все путаете? – не сдержался он. – Какое обличение?! Да он сам был из высшего света! Ухлестывал за великой княжной, а та ему ноль внимания – вот он улился желчью и написал пообиднее! Вы что, не в курсе, что массовой поэзии тогда не было? Они же там все друг друга знали! И стихи писали для друзей – да еще чтоб произвести впечатление на очередную прелестницу! Да поэты вообще пишут в основном для чего? Чтоб в стихах позволить себе то, о чем мечтается! Словами всё можно! А мы это потом учим, как великие откровения, как религиозные догмы, блин!

– Переписчиков, ну что ты несешь?

– Могу доказать! – сказал он злобно. – Вот если б я сейчас стал приставать к нашим девочкам – получил бы по сусалам! А словами – пожалуйста! Еще и попросят, чтоб записал и подарил на память! А наслаждения от слов – почти столько же, как от самих действий! Потому что поэзия – великая сила!

Учительница недоверчиво усмехнулась.

– Ах так? Ну ладно… – Он принял вызов. Глубоко вздохнул. Оглядел класс… – Тане…

Худенькая девочка за последним столом непонимающе уставилась на него.

– Был шумный новогодний бал – ты помнишь? – мягко спросил он.

Его голос невольно изменился, появилось то, что он сам называл «темным бархатом», не в силах более точно перевести термин с кодировок Арктура.

– …был шумный новогодний бал И пели трубы.
Ты пела – вся, смеялась – вся,
Смеялись губы…
И ты кружилась вкруг меня,
Сияли глазки —
И я тебя поцеловал
С невольной лаской…
 

– Ого! – залетали по классу мнения. – А мы еще тогда подумали – чего она светится?

– Врет! – возмутилась она и покраснела. – Да я бы…

– Тихо, дура! – шикнули на нее. – Это же поэзия, ты что, не понимаешь?! Продолжай, Вован!

– Александре, – сказал он вдохновенно.

– Это было в лесу,
Возле скал, возле скал…
 

– Ага! – догадались сразу в классе.

– Ты – прижалась ко мне,
Я – тебя обнимал…
И – горячие пальцы скользили к плечам
По изящной и тоненькой шее…
 

Он замолчал и перевел дух.

– Дальше что было?! – взвыл класс.

Он посмотрел на бледную Сашку – и покачал головой. И успел поймать благодарный ответный взгляд.

– Ирочке, – почти прошептал он, и все затаили дыхание, чтоб услышать.

– Рябь на воде и облака.
Ты смотришь смело…
Как кофточка твоя тонка!
Скользит по телу…
 

– Ну же! – пронеслось по классу.

– Гале, – безжалостно заявил он.

– С-скотина! – откомментировал класс, и в общем хоре он расслышал звонкий голосок Ирочки.

– Ну Вован дает! – восторженно заревел Типун, первый бандит класса. – Раздевай их!

– Говори стихами, урод! – холодно посоветовал он. – Это же поэзия!

Класс согласно зашумел, и даже учительница кивнула – мол, да, стихами говори, урод, на уроке поэзии! Он мельком глянул: глаза учительницы горели нездоровым интересом, губы припухли, и даже дыхание прерывистое… Тоже, пожалуй, что-то себе вспомнила о невинной школьной юности!

Он не пропустил ни одной девчонки в классе, каждой подарил по паре строк. А потом повернулся к учительнице – и изучил ее горящим взглядом!

– Ой! – испуганно сказала она.

В классе наступила гробовая тишина. Даже проходящая по коридору завуч сунулась в дверь, не понимая, куда делись ученики, – на нее даже не обратили внимания. Завуч извинилась и исчезла. А класс ждал, затаив дыхание.

Он безнадежно вздохнул и развел руками. Класс тихо охнул…

– Переписчиков, выйди вон, – мертвым голосом сказала учительница. – К директору!

Но в коридоре она остановилась у окна в странном оцепенении. Так что ему пришлось вернуться, он-то далеко успел отойти.

– Лучше бы ты прочитал там… хоть что-нибудь, – тихо сказала она.

– Не лучше, – пробормотал он. – Заявить, что вы просадили всю молодость в ожидании халявной платы за юное тело – да еще стихами?!

– Да уж, юное тело для женщины – это все… А что теперь делать? Что же делать-то?!

Он посмотрел на ее нервные руки и машинально достал пачку сигарет. Она так же машинально взяла.

– О-у-у! – прокатилось по коридору.

Они испуганно оглянулись и увидели: весь класс торчит в дверях кабинета и наблюдает, как Вовочка угощает сигаретой учительницу! А та не отказывается!

– Скотина ты, Переписчиков! – с чувством произнесла учительница.

И это был тот редкий случай, когда он с ней согласился.