Институт Европы РАН: Этническая политика: конфликтные, миграционные и электоральные аспекты. 2023 г

_{Участь народа, лишённого или утратившего чувство долга по отношению к своему государству, есть участь не гражданская, а рабская. Государство – это достояние народа, построенное на принципе предпочтения общих интересов частным. Менять этот принцип «чужакам» со своими интересами, которые «не знают» аналогичного чувства долга, нельзя.}

_{М. Т. Цицерон. О государстве. О Законах. О дружбе. Об обязанностях}

Нашему вниманию предлагаются выдержки из научной работы, рассматривающей особенности и сравнение миграции в Россию и ЕС. Выводы, скажем так, удручающи.

Авторские комментарии Кылдысина приводятся [курсивом].

О семейной миграции в Россию в контексте национальной миграционной политики

На протяжении многих лет лейтмотивом российской миграционной политики в отношении лиц, приезжающих на постоянное жительство, было привлечение соотечественников и иных категорий лиц, имеющих близкие этнокультурные характеристики и связи с Россией, а также стимулирование притока квалифицированных мигрантов. В перечне целей и задач миграционной политики России, сформулированных как в первой, так и в ныне действующей Концепциях государственной миграционной политики, соотечественники всегда упоминаются в первую очередь.

Между тем в большинстве стран мира семейная миграция является если не главным, то очень значимым сегментом миграционных потоков и важным направлением регулирования. Например, во Франции в 2000–2019 гг. свыше 40% иммигрантов из третьих стран прибывали по линии воссоединения семей. С 2012 по 2021 г. в США среди получателей вида на жительство 65% иностранцев относились к категории близких родственников граждан США

Однако опыт изучения миграционных процессов в нашей стране показывает, что и в контексте российской миграционной политики семейная миграция занимает важнейшее место. А количество мигрантов, получающих по «семейным» основаниям разрешения на врéменное проживание, виды на жительство и российское гражданство делают эту группу одной из наиболее значимых в потоках долгосрочной миграции. Несмотря на декларируемые приоритеты, миграция живёт своей жизнью, структура её объективных факторов и истинных личных мотивов оказывается иной, чем официально сформулированная иерархия приоритетов.

Только в последние годы был принят целый ряд поправок к Закону о правовом положении иностранных граждан и Закону о гражданстве (на первый взгляд – не столь «громких», и не получивших широкого освещения в СМИ). С ноября 2019 г. несколько категорий иностранных граждан, ранее получавших РВП (разрешение на временное пребывание) по линии воссоединения семей вне квоты, могут, минуя РВП, сразу обращаться за видом на жительство.

Заметно увеличилось число лиц, получивших статус в качестве близких родственников граждан РФ (включая т. н. «брачную натурализацию»), произошло некоторое перераспределение потока мигрантов, получивших РВП, виды на жительство и особенно российское гражданство по главным основаниям их приобретения.

[в итоге, если в 2020м году процент носителей русского языка от общего числа мигрантов составил 9%, в 21м — 4%, а в 22м - 3%, см. Табл. 2, стр. 59]

Число граждан Таджикистана, получивших гражданство РФ благодаря браку, с 2010 по 2020 гг. выросло в 670 раз, Азербайджана – более чем в 100 раз, Молдавии – в 107 раз, Киргизии (после приостановки в конце 2012 г. действия двустороннего соглашения) – в 80 раз. Граждане других стран, которые, например, могли использовать международные соглашения, такой динамики не показывали, хотя среди них наверняка также были супруги граждан России. Например, при среднем по РФ показателе роста «брачной» натурализации в 33 раза, число граждан Белоруссии, получивших гражданство на основании брака, выросло всего в 29 раз, Казахстана – в 20 раз.

Различия в предпочтениях граждан отдельных стран при выборе канала натурализации в России были заметны на всём протяжении наблюдения (с момента доступности статистики). Данные за 2022 г., когда в полной мере проявилось действие законодательных новелл в сфере гражданства, принятых в последние годы, наглядно демонстрируют эти различия. В связи с воссоединением семьи в 2022 г. приобрели гражданство 80%. [то есть один приезжает, и за собой хвост таких же как он тащит] Различия в предпочтениях граждан отдельных стран при выборе канала натурализации в России были заметны на всём протяжении наблюдения (с момента доступности статистики). Данные за 2022 г., когда в полной мере проявилось действие

законодательных новелл в сфере гражданства, принятых в последние годы, наглядно демонстрируют эти различия. В связи с воссоединением семьи в 2022 г. приобрели гражданство 80% граждан Таджикистана и Азербайджана, почти ¾ граждан Киргизии и Армении, около 60% граждан Узбекистана.

▲ [Носителей востребованных профессий среди них не превышает 0,5%, табл. 4, стр. 63]

Доля выпускников российских вузов и учреждений среднего профессионального образования и носителей востребованных профессий из перечня Министерства труда в 2022 г. не превышала 0,3% от всего потока натурализованных граждан, и так было на протяжении всех предыдущих лет действия соответствующих каналов приёма в гражданство.

В этом смысле можно сказать, что в современном соревновании стран в привлечении талантов путём создания для них специальных условий и преференций пока что Россия не достигла успехов.

Европейский союз как актор привлечения квалифицированных трудовых мигрантов

Для Европейского союза характерно крайне неравномерное распределение мигрантов: из 27 стран ЕС 57% всех мигрантов трудоспособного возраста направляются в Германию, Испанию и Италию. Крупнейшими донорами рабочей силы являются Румыния (27%), Польша (12%), Италия (10%). Несмотря на то что Германия – лидер по привлечению международных мигрантов (30% всех мигрантов трудоспособного возраста), их доля в общей численности населения этой страны относительно небольшая и составляет 5,5%, в то время как в ряде западноевропейских стран доля иностранного населения в общей численности населения в разы выше. Так, например, в Люксембурге иностранцы составляют 47% от общей численности населения, в Швейцарии – 29%, на Кипре – 14%.

Следует подчеркнуть, что численность квалифицированных мигрантов в ЕС ежегодно растёт и в 2021 г. составила 32% всех мигрантов трудоспособного возраста (для сравнения, в 2016 г. в ЕС насчитывалось 28% мигрантов с высшим образованием). При этом доля неквалифицированной рабочей силы – 28%. Среди высококвалифицированных специалистов 50% имели степень бакалавра (либо эквивалент), 46% – степень магистра (либо эквивалент) и лишь 4% – PhD (либо эквивалент) [кандидат наук].

Потребность в квалифицированных специалистах и невозможность удовлетворить её за счёт внутренних источников (внутриевропейских трудовых мигрантов) способствовала либерализации режима допуска квалифицированных специалистов из третьих стран. На уровне ЕС с 2011 г. действует «Синяя карта» ЕС (директива 2009/50/EC), регулирующая иммиграцию специалистов из третьих стран, имеющих высшее образование, квалификацию, опыт работы и высокую зарплату (страны самостоятельно устанавливают уровень необходимой зарплаты). В то же время каждое государство реализует собственную политику по привлечению данной категории мигрантов.

Держатели «Синей карты» (СК) – высококвалифицированные специалисты из стран, не входящих в ЕС, в которых есть потребность на рынке труда – обладают рядом преференций. Так, например, они имеют право на воссоединение с семьёй, на продление своего пребывания в странах Европейского cоюза, на ускоренное получение постоянного вида на жительство и др. Кроме того, во многих трудовых и социальных правах держатели СК уравниваются с гражданами ЕС.

Правый экстремизм в цифровом пространстве: угрозы информационно-психологической безопасности общества и пути противодействия

По мере развития цифровой среды антисоциальные акторы, вплоть до экстремистских и террористических, активно используют всё новые её инструменты для решения задач пропаганды, вербовки, обучения, финансирования и т.д. Коммуникационные аспекты деятельности экстремистских и террористических групп приобретают новое качество. Уже на примере Андерса Брейвика можно заключить, что террорист-одиночка имеет возможности устанавливать долгосрочные международные связи с единомышленниками, собрать обширную базу адресов для рассылки пропагандистских материалов, руководства по изготовлению взрывных устройств и т.п. Манифест А. Брейвика основан на собранных им материалах праворадикальных и антиисламских форумов. Брейвик неоднократно связывался с британскими неонацистами. Даже наличие минимальных международных контактов позволило ему представить себя как лидера обширной и разветвлённой сети сочувствующих минимум из 12 стран. Для сбора технических инструкций и закупки химикатов и взрывчатых веществ террорист создал свою базу данных интернет-сайтов. По словам А. Брейвика, он получил бóльшую часть денег на теракты, открывая небольшие фирмы по онлайн-продажам. Также он создал два профиля на Facebook, чтобы расширить сеть контактов.

По мере того как правоэкстремистские группы приобретают всё более сложную структуру, а их подразделения – специализацию, контент, распространяемый ими во всех сегментах цифрового пространства (сайты и форумы, социальные сети, мобильные приложения) выходит на более профессиональный уровень. При создании общей атмосферы ксенофобии ультраправые концентрируются на острых темах общественных дискуссий: в 2015–2016 гг. это иммиграционный кризис, в период пандемии – конспирологические теории, нацеленные на дискредитацию вакцинации. В период роста доступности инструментов мониторинга социальных сетей, ботов и алгоритмов их распространения ультраправые включаются с их помощью в дискуссии по вопросам электоральных процессов.

В сегменте Web 1.0 (вебсайты и форумы) актуальным примером остаются действия таких разветвлённых ультраправых сетей, как «Кровь и честь». Эта сеть распространяет информацию о концертах WPM-сцены (white power music – исполнители, в чьих текстах содержатся декларации превосходства белой расы). На таких концертах знакомились друг с другом и сторонники перехода к насильственным акциям, как это произошло с членами группы из Цвиккау «Национал-социалистическое подполье» (НСП). Коммуникационная стратегия группы представляет интерес тем, что в ней неонацистская идеология преподносится в форме, схожей с воззваниями и манифестами контркультурных течений и протестного движения, склонного в Германии к использованию каламбуров, аллегорий, оформления своих посланий в виде произведений массовой культуры (комиксов, мультипликационных фильмов и т.п.). После ликвидации группы, наряду с оружием, полиция обнаружила на руинах дома в Цвиккау четыре DVD-диска, на которых был записан 15-ти минутный фильм. В выполненном в стиле комикса мультипликационном фильме главным действующим лицом стала пантера Пауль, которую авторы проводят в «турне» по всей Германии с остановками в тех местах, где были совершены убийства иностранцев. В видео звучит музыка из мультипликационного фильма «Розовая пантера»8. Кадры мёртвого тела сопровождаются монтажом из газетных статей об убийствах. Группа в шутливом тоне «хвастается» перед сочувствующими в экстремистской среде. Видеоматериал мог предназначаться для пересылки в редакции нескольких средств массовой информации и исламские культурные центры, но после раскрытия группы довольно широко распространился в Интернете.

Насущной проблемой правоохранителей уже стало реальное и возможное распространение правыми экстремистами дипфейков в рамках дезинформационных кампаний, для шантажа «жертвы», с целью получения прибыли (порно-дипфейки лидируют среди продукции такого рода). В узком смысле процесс создания дипфейков означает добавление одного цифрового изображения или видео поверх другого таким образом, что добавленное кажется частью оригинала. Возможно применение термина «дипфейк» в более широком смысле, обозначающем совокупность существующих и будущих технологий по конструированию псевдореальности. В основе этих технологий лежат возможности ИИ по созданию или модификации изображений, видео, звука, текста. В настоящее время отмечены случаи размещения в социальных сетях дипфейков «альтернативными правыми» (alt-right, наименование ультраправых онлайн-активистов в США). Ряд аккаунтов в TikTok, созданных специально для троллинга и распространения «языка вражды», опубликовал видео, на котором, прикрываясь полностью сгенерированными с помощью ИИ лицами, пользователи называют себя «трансрасовыми людьми» (термин «transracial» часто используется ультра-правыми для насмешек над трансгендерами). Помимо самогó «языка вражды» как средства психологического давления, особенно опасно то, что для формирования такого контента ультра-правые не только создают несуществующих персонажей, но и регулярно крадут и редактируют видео реальных пользователей TikTok, чтобы выдать себя за них. Таким образом, реальные невиновные пользователи могут подвергнуться преследованию, а число злоумышленников увеличится, если создатели таких дипфейков почувствуют себя безнаказанными.

[Далее в работе описывается механизм политического обесценивания в европейской политике]

Политика признания этнокультурных меньшинств – не самая популярная сегодня тема. Казалось бы, когда мир занят разделением на назначенных «хорошими» и «плохими», кого может интересовать проблема признания? Ущемлённая идентичность этнорелигиозных групп в странах Запада из маргинальной части мировой политической повестки переместилась вроде бы уже и вовсе за её пределы. Однако, как и любой толком не решённый вопрос в политике, проблема признания инокультурности на Западе вообще и в Европе в частности может давать о себе знать в самое неожиданное время. Более того, актуальность её, пусть и в несколько непривычном свете, именно в текущем турбулентном миропорядке, похоже, сильно возросла.

Имеющая «переселенческое» и даже точнее – канадское происхождение политика признания никогда не была особенно популярна в Европе. Во второй половине XX в. после геополитически обоснованного упадка нацистской идеологии и на волне, с одной стороны, проникновения американского глобализационного капитализма, а с другой – «угрозы» советского социалистического интернационализма в Европу вместе с экономическим ростом пришла толерантность.

Европейские мегаполисы, такие как Лондон, Париж или Берлин, стали походить на крупные города переселенческих государств, такие как Нью-Йорк или Сидней: улицы заполнились людьми в ещё недавно казавшейся экзотической мусульманской, индийской или африканской одежде, в учебных заведениях и на рабочих местах появились объявления на неевропейских языках, стали массово выходить иммигрантские газеты, которые носители различных культур перелистывали, сидя вместе в небольших, типично европейских, городских кафе, которые теперь соседствовали с хамамом с одной стороны и суши-баром – с другой.

Затормозившееся развитие европейских экономик вместе с совпавшими по времени американскими антитеррористическими кампаниями выдвинули вопросы цивилизационной принадлежности представителей этнокультурных меньшинств (особенно мусульманских) на передний план. Хотя почти до конца 2000-х гг. в политическом дискурсе эти вопросы всё-таки оставались уделом бывших тогда маргинальными ультраправых политических сил, таких как «Национальный фронт» во Франции и др., приходится признавать, что задавались они с достаточным постоянством до тех пор, пока ответ на них не был дан с самой главной трибуны сразу нескольких европейских государств.

С исследовательской точки зрения любопытно было наблюдать, как считавшийся всё это время либеральным европейский политический дискурс сначала, ссылаясь на классические либеральные ценности, отдавал приоритет разнообразию и культурной, а с ней и идейной, толерантности, а затем, апеллируя ровно к тем же ценностям, приговорил это разнообразие к смертной казни.

Европейская политическая культура ещё со времён колыбели европейской цивилизации – античного греко-римского синтеза – имеет в наличии и периодически использует идеологический механизм, позволяющий при необходимости «отключать» голоса, по любым (чаще всего – экономическим) соображениям оказывающиеся «лишними» в политической системе вообще и в демократии в частности. Функцию этого механизма можно сегодня определить как снижение/лишение политической субъектности (исторически функционал этого механизма богаче: он позволял в принципе управлять уровнем субъектности, как понижая его, так и повышая).

По своей сути этот механизм очень напоминает явление «обесценивания». В «неполитологическом» (и порой вообще не научном) мире терапевтических колонок и аккаунтов психологов в социальных медиа обесценивание сейчас – одна из главных тем для обсуждения. В интернете огромное количество цитат из «практикующих психологов» и «частных экспертов», готовых поделиться пониманием этого явления.

---

Посмотреть на то, как выглядела политическая субъектность в Римском общественном сознании, логичнее всего у Цицерона, влияние которого на европейскую государственность трудно переоценить. По его мнению, «государство есть достояние народа, а народ не любое соединение людей, собранных вместе каким бы то образом, а соединение многих людей, связанных между собой согласием в вопросах права и общностью интересов». Вторым столпом римской государственности Цицерон считал чувство справедливости, выражающееся в императиве «долга». Это важнейшая идеологическая установка, объяснявшая связь между свободным гражданином, с его частным интересом, и государством с интересом общественным и таким же общественным или, правильнее будет сказать, общим благом: «природа наделила человека столь великим стремлением поступать доблестно и столь великой склонностью служить общему благу, что сила эта одерживала верх над всеми приманками наслаждений и досуга». Участь народа, лишённого или утратившего чувство долга по отношению к своему государству, по Цицерону, есть участь не гражданская, а рабская. Государство – это достояние народа, построенное на принципе предпочтения общих интересов частным при условии, что государство в лице своего правительство строго действует пусть и не в частных, но в общих интересах большинства своих граждан, а не каких-то своих собственных. Эти интересы граждане определяют как общее благо, концепция которого, как мы выше выяснили, не компромиссна. Менять её «чужакам» со своим иным культурным кодом, который «не знает» аналогичного чувства долга, например, потому как в его культурном пространстве этот вопрос решается иначе, нельзя, потому что с ней изменится вся природа государства и, таким образом, окажется под угрозой римское «просвещённое могущество».

---

Таким образом, гражданский принцип – единственно возможная основа государственности, которая делает граждан такого государства достойными не рабского к себе отношения со стороны «лучших людей». А если у некоторой социальной общности есть собственный, исторически сложившийся и работающий принцип достижения баланса между интересами отдельных его членов и интересами общности (например, если первые не выделены и не противопоставлены вторым, как, например, в исламской культуре и целом ряде других культур Востока)? Нельзя. Справедливость – только в Риме. «Лучшие люди», соответственно, тоже только там. Политическая ценность остальных – минимальна, если не отсутствует вовсе. В имперском Риме человек «иной» имеет шансы на обретение политического голоса, в отличие от не сумевшей отказаться от полисной идентичности Греции, но у приобретения этой субъектности есть цена.

Чтобы стать заметным для «лучшего человека», нужно было стать на него похожим, продемонстрировать приверженность тем ценностям, которые делают человека «лучшим», а государство лучших людей – могущественным. В Риме уже можно было стать римским гражданином, перестав быть потенциальным рабом, но вне Рима ничего «лучшего» быть не могло. Рим, как и греческий полис, в те времена уже был в некотором смысле прекрасным «садом», «садовники» которого должны идти и нести свет в «джунгли» остального мира

Единственный момент, который часто упускается из виду последователями французско-английских просветителей, заключается в том, что самим европейцам, чтобы считать себя защитниками свободы личности, разделять идею универсальности человеческой природы вовсе не обязательно.

Понятно, что приверженность европейским ценностям сегодня не обязывает их адепта непременно обращаться к найденному нами в их идейном основании механизму политического обесценивания. Более того, большинство современных либералов – люди, искренне верящие в универсальность человеческой природы и политико-экономическую равноценность всех людей на земле. Именно на этом основании они с недоумением и иногда возмущением наблюдают за «реалполитическими» трансформациями современного миропорядка. Единственный момент, который часто упускается из виду последователями французско-английских просветителей, заключается в том, что самим европейцам, чтобы считать себя защитниками свободы личности, разделять идею универсальности человеческой природы вовсе не обязательно.

Имеющий длинные исторические корни механизм политического обесценивания включается тогда, когда есть необходимость избирательно девальвировать некоторые из раздающихся в политическом пространстве голосов. Демократические европейские государства не теряли бренда демократичности, когда под видом мультикультурных практик фактически проводили экономически сегрегационную, а политически – ассимиляционную политику в отношении инокультурных иммигрантских меньшинств на протяжении второй половины XX в. и в начале XXI в., ограничивая, по сути, их политическую субъектность

Продолжают они считаться демократическими и сейчас, когда тот же самый идеологический механизм позволяет одним и тем же людям одновременно произносить и лозунги защиты свободы личности, и исключать из университетского расписания отдельные курсы, а из театральных афиш – отдельные пьесы на том основании, что они принадлежат к «неправильной» культурной традиции. Соответствующие голоса могут быть «отключены», а их культурный вклад в общемировую цивилизацию будет сочтён не обладающим ценностью, а значит – недостойным участия в формировании современного и будущего мирового идейного пространства.

Проблема не в том, что, будучи европейским либералом, человек обязательно будет отменять чью-то неудобную культуру. Это совсем не обязательно, и довольно часто не так. Проблема в том, что в европейских политических практиках присутствует опробованный механизм, благодаря которому, поддерживая культурное и политическое обесценивание, условный «средний европеец» может оставаться в собственных глазах демократически мыслящим либералом. И, благодаря этому механизму, уже мы все в мире можем утратить понимание ценности либерализма, который, конечно, вполне возможен и без него.

Миграционные процессы с точки зрения этнической политики

По окончании миграционного кризиса 2015–2016 гг. Евросоюз начал готовиться к следующей возможной чрезвычайной ситуации. В предложенный Комиссией ЕС в сентябре 2020 г. всеобъемлющий Пакт о миграции и убежище был включён раздел об инструментах, которые следовало применить в случае увеличения миграционного притока. Но работа над реализацией Пакта застопорилась, поскольку некоторые страны, особенно в Центральной и Восточной Европе, отвергают принцип принудительного распределения ответственности за приём ищущих убежище. Полтора года дискуссий в Совете ЕС не приблизили решения проблемы, хотя угроза новой волны миграции всё это время была реальна. Массового неконтролируемого притока из Афганистана, после того как страну покинули войска США

и НАТО, в целом удалось избежать, но наплыв беженцев с Украины снова застал Евросоюз не вполне подготовленным на фоне традиционных миграционных потоков из Африки и Ближнего Востока.

После затишья во время коронакризиса число въезжающих в ЕС стало быстро расти. По данным Агентства ЕС по убежищу, страны ЕС в 2022 г. получили около 966 тыс. заявлений об убежище, на 50% больше по сравнению с 2021 г., что стало самым высоким показателем с 2016 г.; большинство просителей составляли сирийцы (132 тыс.) и афганцы (129 тыс.)75. Кроме отмены ограничений на период пандемии, свою роль сыграли и новые долгосрочные «выталкивающие» факторы – продолжающиеся конфликты и угроза продовольственной безопасности во многих регионах происхождения мигрантов.

В «Докладе о рисках» на период до 2032 г. Агентство «Фронтекс» спрогнозировало дальнейший рост миграционного давления и предупредило, что «террористические группы могут воспользоваться ситуацией для проникновения в Европу и вербовки новых членов из числа ищущих убежище». Евросоюз намеревается добиться сокращения притока в Европу низкоквалифицированных мигрантов и одновременно открыть доступ специалистам высокой квалификации.