Казалось, что постсоветская Россия решила изменить свое традиционно доминирующее отношение к соседним государствам, согласившись на самоопределение тех частей СССР, которые этого хотели. Однако эта позиция довольно быстро изменилась.

Сейчас обсуждаются различные сценарии нынешнего российско-украинского конфликта, например, короткая война и победа России, долгая война и победа России, долгая война и успех Украины, состоящий в сохранении статус-кво, прекращение огня и открытое будущее, социальный бунт в России или иностранное посредничество.

Возможно, какой-то из них будет воплощен еще до выхода данной колонки. Даже если так, это не отменяет вопроса: что дальше? Путин определил цель России как восстановление статуса до 1997 года, то есть возвращение к границам НАТО в том виде, в каком они существовали до принятия новых членов, в том числе Польши. Иначе говоря, Россию должны окружать «финляндизированные», то есть нейтральные и демилитаризованные государства, включая Финляндию и Швецию — угрозы в их адрес в случае вступления в Альянс весьма значительны.

Концепция святой Руси

Изложенная концепция поразительна с точки зрения рациональной оценки политической ситуации. Не известно ни о каких документах или высказываниях, свидетельствующих о том, что так называемый Запад намерен угрожать России. Если принять это предположение, аргументы Путина о том, что цель нападения на Украину — обеспечить безопасность России, выглядят сомнительно.

Как же его понимать? Предположение, что это прикрытие для более масштабного плана, состоящего в восстановлении советской империи, может быть, даже в более широких границах (Скандинавия? Балканы? Сербия иногда просто сучит ногами от нетерпения оказаться в домене Третьего Рима, то есть Москвы), становится настолько реальным, что к нему следует отнестись серьезно. Бессмысленно говорить о том, что даже агрессия против Украины противоречит российским интересам, ведь, независимо от исхода нынешней войны, Россия создает себе врага (трудно предположить, что украинцы забудут, кто выступил против их независимости), не говоря уже о том, что цивилизационное процветание России (в нашем понимании) тесно связано с сотрудничеством с западным миром.

Если что-то и может угрожать российскому государству, то, скорее, конфликт с Китаем, экономический — определенно, а не исключено, что и территориальный, например, из-за Сибири. Хотя эту точку зрения не обязательно должны разделять власти в Москве. Они, кажется, склоняются сегодня к концепции радикального славянофильства и святой Руси (об этом я писал в предыдущей колонке), пусть и ограниченной Россией, Беларусью и Украиной. Но угрозы в адрес стран, помогающих Украине (уже сама эта помощь рассматривается как нечто сродни объявлению войны), не исключают широкомасштабной агрессии.

Львов, яблоко раздора

Когда Александр I говорил, что курица не птица, а Польша не заграница, он констатировал политический факт — страна отсутствовала на карте, часть ее находилась в составе России, остальное в Австрии и Пруссии, а Краковскую республику можно было даже не упоминать. Однако это не означало, что польская проблема исчезла из поля зрения российской политики. Я не слышал, чтобы слова Александра II (выдержку из которых я приводил в предыдущей колонке): «Я желаю, чтобы порядок, установленный моим отцом, не был изменен нисколько. То, что мой отец сделал, было сделано хорошо. (…) Счастье Польши заключается в полном слитии ее с народами моей империи. А потому, господа, отбросьте всякие мечтания!», — обращались к представителям других народов, ожидавших от царизма понимания их национальных чаяний.

Российские власти всегда с подозрением относились к «полоникам», если можно так выразиться. Когда Леон Петражицкий, великий теоретик права, при этом петербургский профессор, был избран в члены Академии искусств в Кракове (это произошло до Первой мировой войны; названия «Польша» еще не существовало), якобы (пишу осторожно, поскольку это не было официально задокументировано) имел место дипломатический протест со стороны царского посла в Вене. Во время войны Россия мало что сделала в польском вопросе (ее интересовала лишь какая-то форма автономии Королевства Польского), а первоначальные декларации большевиков о праве на самоопределение были дезавуированы войной 1920 года.

Стоит добавить, что когда в 1945 году польские коммунисты вели переговоры о прохождении так называемой линии Керзона (то есть восточной польской границы), они предложили, чтобы Львов принадлежал Польше, иначе он стал бы камнем преткновения в отношениях с СССР, особенно с Украиной. Советский министр иностранных дел Молотов якобы сказал, что в этом-то все и дело. И сегодня об этом следует помнить.

Братская помощь из СССР

Как складывались отношения на менее официальном уровне? Воспользуюсь собственным опытом, возможно, не слишком богатым, но, на мой взгляд, позволяющим сделать некоторые обобщения. В 70-е годы «братские» страны, главным образом, СССР и ГДР, решили оказать нам идеологическую помощь. Она состояла в трудоустройстве выходцев из этих стран в так называемые «идеологические» институты (философии, социологии, политической экономии и политических наук), что должно было предотвратить скатывание поляков на ревизионистские позиции.

Необходимо подчеркнуть, что вновь прибывшие были хорошо образованы и обладали идеологической твердостью. Однако последняя во многих случаях не работала. Помню философа из Ленинграда, который, проработав несколько месяцев в Кракове, пришел ко мне и сказал: «Я вижу, что у вас ведутся дискуссии и споры, совсем не так, как у нас». Вскоре он стал, так сказать, «философским западником». Таких не особенно любили в СССР, а раньше и позже в России, потому что они угрожали имперской политике.

Тем не менее советских коллег живо интересовали контакты с поляками. Они знали наши работы, читали журналы, и многие из них считали Польшу мостом между Востоком и Западом. Определенный парадокс состоит в том, что, вопреки политической доктрине Брежнева, СССР был настолько «западным», насколько Россия никогда не была ни до, ни после. В 1982 году проходил Польский математический конгресс во Вроцлаве. В один из дней появилось письмо советских ученых с сообщением о проблемах Александра Сахарова, известного диссидента. Он исчез (оказалось, что его сослали в Горький). В письме говорилось (цитирую по памяти): «Поляки, сделайте что-нибудь для защиты Сахарова, ведь если не вы, то кто?».

Хотя эта вера в польские возможности была столь же трогательна, сколь наивна, в ней выражалась традиционная надежда части русских на «спасительную» (кавычки не случайны) роль контактов с Западом, который порой воплощала в себе Польша. Было ясно, что для них, на самом деле, «курица не птица, но Польша заграница».

Как вы в Польше это делаете?

Впервые я поехал в СССР в июле 1989 года по частному приглашению одного из московских логиков. Время было интересное, ведь советское государство разваливалось — фактически, это был и последний мой визит в страну с таким названием. Я оказался на стотысячном политическом митинге на стадионе «Лужники». Какие-то люди спорили, мой знакомый сказал кому-то из них, что вот, здесь человек из Польши. Сразу же собралась небольшая группа, и я услышал: «Как вы это делаете? Мы тоже так хотим».

Я гулял по знаменитому московскому Арбату, улице художников. Зрелище было невероятное, стихийные политические театры и кабаре, настроение поистине революционное. Я поехал на поезде в Ленинград. В одном купе со мной оказались молодой мужчина, восхищавшийся Польшей и событиями у нас, и две женщины, которых напугали мои рассказы. Мужчина сказал: «Правильно делают, нам тоже так нужно». Женщины молчали.

Самый интересный разговор был у меня в поезде из Москвы во Львов. Я упоминал о нем в предыдущей колонке. Моей собеседницей была жена офицера, служившего когда-то в Латвии, очень милая дама, полностью поглощенная заботой о семье. Я спросил о стремлении прибалтийских республик к независимости. Она ответила: «Это невозможно, мы же должны их защищать». На мое замечание: от кого, если не от вас, она не ответила.

Я рассказал об этом разговоре знакомым во Львове и услышал, что большинство русских думает так же, как моя собеседница из поезда. В 1995 году я ехал из Кракова во Львов в обществе российского врача. Хорошо образованный, учился в Германии, из религиозной семьи, открыто демонстрировавшей свои убеждения в советские времена, трудные для верующих. Он сказал, что Россия не может отказаться от Крыма, ведь 300 лет «мы сражались за эту землю». Его не убедил аргумент, что борьба не создает закон, что Крым был передан Украине (как советской республике) официальным решением властей СССР, правовой наследницей которого является Россия. «Крым должен быть нашим», — закончил он дискуссию. Всеобщая поддержка средними россиянами аннексии Крыма в 2014 году свидетельствует о том, что взгляды моего собеседника в 1995 году не были исключением.

Москва потерпела поражение дважды. От Японии и от Польши

В 2011 году в Москве состоялась ежегодная встреча Международного института философии. Была организована экскурсия по Кремлю. Один из залов посвящен XVII веку. Гид рассказывал, как польские захватчики пытались подчинить Россию и даже на какое-то время заняли Москву, но были изгнаны. По окончании экскурсии я спросил его, почему он говорит неправду, ведь часть бояр хотела, чтобы королевич Владислав Ваза (будущий Владислав IV) стал царем России. Он ответил, что должен следовать официальному нарративу.

Во время этой поездки я увидел в витрине Института русской философии Российской Академии наук недавно изданную философскую энциклопедию. Я спросил у директора института, где можно купить эту книгу — он ответил, что ее трудно достать, но он мне ее подарит. Я предложил ему прислать какие-нибудь издания из Польши, но он сказал, что им ничего не нужно. В конце разговора он спросил, когда в Польше появилась философия. Я ответил, что это простой вопрос, а именно — тогда, когда появился университет в Кракове. Он ударил кулаком по столу и произнес с нескрываемой злостью: «Хотите сказать, что раньше, чем у нас?» В ответ я заметил, что дело здесь в фактах, а не в том, кто что говорит.

На этом наша беседа закончилась. Это был поучительный опыт, свидетельствовавший о том, что какая-то — тогда трудно было сказать, какая — часть россиян, включая интеллигенцию, возвращается к антипольским (и антиевропейским) стереотипам, всегда использовавшимся в российской (и советской) официальной пропаганде. Я разговаривал об этом с одним из своих российских знакомых, западником по убеждениям. Он спросил, знаю ли я, почему во времена сталинских чисток часто звучали обвинения в шпионаже в пользу Японии и Польши. Когда я ответил, что не очень, он объяснил, что у России комплекс в отношении этих двух стран, поскольку единственные войны, которые она проиграла в ХХ веке, это с Японией в 1905 году и с Польшей в 1920-м. А отношение к «вам», как он выразился, определяется еще и тем, что Москва была взята дважды — Жолкевским в 1610 году и Наполеоном в 1812-м, причем второй случай, так сказать, простителен, поскольку французы были побеждены, но вот поляки покинули Москву сами.

Он добавил еще, что «ваше» нередко проявляемое чувство превосходства над русскими раздражает «нас» (то есть их) и весьма углубляет антипольские настроения.

Жалко лишь Курильские острова

Я не питаю склонности к историософским обобщениям, поэтому не собираюсь спорить о том, представляет ли собой российская обособленность (я намеренно использую достаточно мягкую формулировку) некое особо выдающееся явление или лишь элемент продолжения традиционного славянофильства (если кому-то больше нравится: «русского имперского национализма»). Бессмысленно обсуждать и то, в какой степени польское высокомерие (в существовании которого сомневаться не приходится) по отношению к «русакам» приводит к их негативному отношению к «полячка́м».

Можно лишь заметить, что поляки (конечно, с какой-тостатистической погрешностью) ничего не имеют против русской культуры, в отличие от российских славянофилов, отрицающих не только польское наследие. Однако фактическое положение дел таково, что в нынешней российской политике явно преобладает славянофильский вектор, а одним из его плодов стала агрессия против Украины.

Моя цель в настоящей (и предыдущей) колонке — показать, что случившееся объясняется не только характером нынешнего президента России (хотя очевидно, что личные амбиции Путина играют какую-то, даже, может быть, не последнюю роль в его военных деяниях), но умещается в традиционном каноне российской политики, полагающей, что Россия — это единственное полностью суверенное государство в поясе (более или менее) от Одера до Камчатки и Амура (с запада на восток) и от Балтики (возможно, с частью Скандинавии) до Черного моря (с севера на юг — с очерченными таким образом границами, определенными в восточном направлении). Или, другими словами, это святая и неприкосновенная Русь.

Эпизодическим и символическим проявлением этого принципа является, к примеру, вопрос о Курильских островах, малозначительном архипелаге, который Россия не хочет отдать Японии — Путин, наверное, ужасно страдает, вспоминая продажу Аляски США в 1867 году за 7 миллионов долларов (это сделал тот самый царь, который увещевал поляков отбросить всякие мечтания).

Особый сценарий для Польши

Основа российской политики, как было показано в предыдущем разделе, малорациональна. История свидетельствует о том, что политический компромисс всегда полезен, и ярким примером тому служит нормализация германо-французских отношений, враждовавших, с небольшими перерывами, с 843 года до Второй мировой войны, или франко-английских отношений, враждовавших с XII по XIX век.

Казалось, что постсоветская Россия решила изменить свое традиционно доминирующее отношение к соседним государствам, согласившись на демонтаж Варшавского Договора и самоопределение тех частей СССР, которые этого хотели. Похоже, что данная позиция довольно быстро изменилась. Точных социологических исследований нет, но официальная московская пропаганда, несомненно, рассчитана на то, что средний россиянин поверит, будто российские войска освобождают Украину от фашистов и наркоманов.

Хотя число антивоенных демонстраций растет, по оценкам, для того чтобы протест оказался эффективным, на улицы должно выйти 4 миллиона человек. Мы получаем некоторое количество писем от российских коллег. Некоторые прямо осуждают войну, но есть и такие, кто говорит, что не понимает решений властей своей страны. Что здесь понимать? Имеет место агрессия одной страны против другой, ничем не спровоцированная, поддерживаемая абсурдными аргументами и все более жестокая — любая война является трагедией для обычных людей, а война, мотивированная иррациональными политическими интересами, очень быстро оборачивается против гражданского населения. Делать вид, что этого не понимаешь — значит пытаться, возможно даже неосознанно (не сомневаюсь в искренности намерений моих коллег), замалчивать действительное положение дел.

Выражение, вынесенное в заголовок, «курица не птица, Польша не заграница» имеет не только историческую окраску. Вполне естественно, что Россия угрожает Эстонии, Литве и Латвии — ведь это «безусловные» части империи, а отсутствие упоминаний Польши может свидетельствовать как о том, что русские смирились с ее окончательной потерей, так и о том, что они обдумывают особый сценарий для Польши. Нужно быть начеку, ведь Россия а-ля Путин не забудет о том, что Польша оказала поддержку украинцам.