Я — государственный защитник в большом южном мегаполисе. Меньше 10 процентов населения в районе, где я работаю — черные, но черные — больше 90 процентов моих клиентов. Остальные 10 процентов — в основном выходцы из Латинской Америки, хотя есть и белые.

У меня нет объяснения почему, но преступность имеет расовые особенности. Латиноc обычно совершают два вида преступлений: сексуальное насилие над детьми и вождение автомобиля в нетрезвом виде. Черные совершают много насильственных преступлений, но очень мало преступлений на сексуальной почве. Немногочисленные белые, которых я вижу, совершают самые разные преступления. За многие годы работы в качестве общественного защитника я представлял только трех азиатов, причем один был наполовину черным.

Будучи молодым юристом, я верил официальной версии о том, что черные — законопослушные, умные, ориентированные на семью люди, но настолько бедны, что вынуждены прибегать к преступлению, чтобы выжить. Реальное поведение черных стало для меня шоком.

СМИ неизменно поведение черных приукрашивают. Искажались даже сообщения в новостях о тех самых преступлениях, с которыми я имел дело в суде. В телевизионных новостях намеренно не упоминаются нелестные факты об обвиняемых, а иногда не называются явно принадлежащие черным имена. Все это поколебало мои либеральные, толерантные убеждения, но потребовались годы, чтобы отбросить иллюзии и принять реальность того, что я вижу каждый день. Я имел дело с тысячми черных и их семьями, защищая их права и представляя их в суде. Ниже — мои наблюдения.

Хотя черные составляют лишь небольшой процент нашего сообщества, здание суда забито ими: залы и скамейки галереи переполнены черными обвиняемыми, членами их семей и жертвами преступлений. Большинство белых, участвующих в делах в суде, приходят тихо, одеваются соответствующим образом и сидят, не поднимая головы. Они входят и выходят (если могут) так быстро, как только могут. Для черных пребывание в здании суда похоже на карнавал. Кажется, все они знают друг друга: сотни и сотни каждый день сплетничают, громко смеются, машут руками и толпятся в коридорах.

Когда меня назначают защищать клиента, я представляюсь ему и объясняю, что я его адвокат. Я объясняю ход судебного процесса и свою роль в нем, а также задаю клиенту несколько основных вопросов о нем самом. На этом этапе я могу с большой точностью сказать, кто как отреагирует. Латинос чрезвычайно вежливы и почтительны. Они никогда не назовут меня по имени и ответят на мои вопросы прямо и с должным уважением к моему положению. Белые тоже уважительны.

Черный никогда не назовет меня «мистером Смитом»; я всегда «Майк». Для 19-летнего черного нет ничего особенного в том, чтобы назвать меня «собакой». Черный может бормотать жалобы на все, что я говорю, и закатывать глаза, когда я вежливо перебиваю, чтобы продолжить свое объяснение. Кроме того, все, что я говорю черным, должно быть на уровне примерно третьего класса. Если я ошибаюсь и начинаю говорить по-взрослому, они злятся, потому что думают, что я выставляю напоказ свое превосходство.

На ранних стадиях дела я объясняю ход процесса своим клиентам. У меня часто еще нет информации об отчетах полиции. Черные не могут понять, что у меня еще нет ответов на все их вопросы, но к определенному сроку я их получу. Они живут здесь и сейчас и не хотят ничего ждать. Обычно ко второй встрече с клиентом я получаю большинство полицейских отчетов и понимаю их ситуацию.

В отличие от людей других рас, черные никогда не воспринимают своего адвоката как человека, готового им помочь. Я часть системы, против которой они ведут войну. У них часто случаются вспышки гнева, и они быстро обвиняют меня во всем, что в их случае идет не так.

Черные нередко пытаются сбить меня с толку и оспаривать мое знание закона или обстоятельств дела. Я ценю искренние вопросы об деталях преступления или руководящих принципах вынесения приговора, но черные задают вопросы просто, чтобы проверить меня. К сожалению, они почти всегда ошибаются в прочтении или понимании закона, и это вызвает трения. Я могу неоднократно объяснять закон и показывать копию устава, говорящую, например, почему мой клиент должен отсидеть шесть лет в случае признания виновным, но он по-прежнему будет считать, что рукописные заметки его сокамерника — это истина в последней инстанции.

Риски судебного разбирательства

Конституция позволяет обвиняемому принимать три важнейших решения по своему делу. Он решает, признать себя виновным или нет. Он решает, требовать ли суда присяжных. Он решает, будет давать показания или хранить молчание. Клиент, который настаивает на даче показаний, почти всегда совершает ужасную ошибку, но я не могу его остановить.

Большинство черных плохо говорят по-английски. Они не могут спрягать глаголы. Они плохо понимают времена глаголов. У них ограниченный словарный запас. Они не могут говорить без ругани. Они часто проявляют на суде враждебность. Многие, когда дают показания, демонстрируют полное отсутствие сочувствия и неспособны скрыть свою мораль, основанную на удовлетворении сиюминутных, низменных потребностей. Это катастрофа, особенно в суде присяжных. Большинство присяжных — белые, и их шокирует поведение необразованных черных преступников.

Прокуроры в восторге, когда выступает черный обвиняемый. Это легкая добыча. Однако защите обычно дается возможность перекрестного допроса черной жертвы, которая, вероятно, произведет такое же плохое впечатление, как и обвиняемый. Это бесценный подарок защите, потому что присяжные могут не признать обвиняемого виновным, даже если считают его таковым, если потерпевший не нравится им даже больше.

Большинство уголовных дел не доходят до суда. Часто улики против обвиняемых неопровержимы, и шансы на вынесение обвинительного приговора высоки. Подсудимому лучше пойти на сделку о признании вины: признать себя виновным по менее тяжким обвинениям и получить более мягкий приговор.

Решение согласиться на меньшее обвинение зависит от силы доказательств. Когда черные задают главный вопрос, «Выиграем ли мы в суде?», я говорю им, что не могу знать, но затем описываю сильные и слабые стороны нашего дела. Слабые стороны обычно очевидны: против вас есть пять свидетелей. Или вы признались и детективу, и бабушке. Они нашли у вас розовый сотовый телефон в чехле со стразами, на котором написано имя жертвы ограбления. Есть видео, в котором убийца одет в ту же рубашку, что и вы в момент ареста, с надписью на спине «In Da Houz», не говоря уже о том, что у вас на шее такая же татуировка «RIP Pookie 7/4/12», как у мужчины на видео. И т.п..

Если вы скажете черному, что доказательства очень нехороши для его дела, он обвинит вас. «Ты не работаешь на меня». «Похоже на то, что ты работаешь на прокурора». Это слышит каждый общественный защитник. Чем больше вы пытаетесь объяснить доказательства черному, тем больше он злится. Я твердо убежден, что многие черные не могут рационально обсуждать доказательства против них, потому что они не могут смотреть на вещи с точки зрения других. Они просто не могут понять, как факты по делу будут восприниматься присяжными.

Эта неспособность смотреть на вещи с чужой точки зрения может объяснить, почему так много черных преступников. Они не понимают боль, которую причиняют другим. Один из моих клиентов по делу об ограблении — хороший пример. Он и два других обвиняемых вошли в небольшой магазин, в которым работали две молодые женщины. Все трое были в масках. Они вытащили пистолеты и приказали женщинам пройти в заднюю комнату. Один избил девушку своим пистолетом. Другой стоял над второй девушкой, пока третий опорожнял кассу. Все это было на видео.

Мой клиент был тем, кто избил девушку. Когда он спросил меня: «Каковы наши шансы в суде?», я сказал: «Не очень хорошие». Он сразу рассердился, повысил голос и обвинил меня в сотрудничестве с обвинением. Я спросил его, как, по его мнению, жюри отреагирует на видео. «Им все равно», ответил он. Я сказал ему, что присяжные, вероятно, будут глубоко сочувствовать этим двум женщинам и сердиться на него из-за того, как он с ними обращался. Я спросил его, не жалко ли ему женщин, которых он избивал и терроризировал. Он ответил мне то, что я ожидал — то, что слишком много черных говорят о страданиях других: «Какая мне разница? Она — не я. Она — не моя родственница. Даже не знаю ее».

Безотцовщина

Как общественный защитник, я многое узнал об этих людях. Во-первых, у подсудимых нет отцов. Если даже черный знает имя своего отца, то для него это призрачный человек, с которым у него нет абсолютно никаких связей. Когда клиенту выносят приговор, я часто прошу о снисхождении на том основании, что у обвиняемого не было отца и никогда не было шанса в жизни. Я часто находил отца этого человека (в тюрьме) и приводил его на слушание о вынесении приговора по делу, чтобы засвидетельствовать, что он никогда не знал своего сына и даже пальцем не пошевелил, чтобы помочь ему. Часто мой клиент впервые встречает своего отца. Эти встречи не вызывают у них совершенно никаких эмоций.

У многих черных подсудимых нет даже заботливых матерей. Многих воспитывают бабушки после того, как государство забирает детей у неспособной матери-подростка. Многие из этих матерей и бабушек психически нестабильны и полностью оторваны от той реальности, с которой они сталкиваются в суде и в жизни. 47-летняя бабушка будет отрицать, что ее внук имеет связи с бандой, даже если у него на лбу вытатуирован знак или девиз банды. Когда я как можно мягче указываю на это, она кричит на меня. Когда черные женщины начинают кричать, они призывают Иисуса и выкрикивают ругательства в одной фразе.

Черные женщины очень верят в Бога, но у них искаженное понимание Его роли. Они не молятся о силе или мужестве. Они молятся о результатах: об удовлетворении сиюминутных потребностей. Одной из моих клиенток была темнокожая женщина, которая перед совершением ограбления вместе со своими сообщниками молилась Богу о защите от полиции.

В коридорах мамы и бабушки молятся — не о справедливость, а об оправдании. Когда я объясню, что доказательства того, что их любимый ребенок убил владельца магазина, неопровержимы, и что он должен согласиться на очень справедливую сделку о признании вины, о которой я договорился, они отвечают мне, что он будет судиться и будет «полагаться на Господа». Они говорят мне, что общаются с Богом каждый день, и Он заверяет их, что молодой человек будет оправдан.

Матери и бабушки, похоже, не могут представить и понять последствия судебного разбирательства и проигрыша. Некоторых — и это шокирующая реальность, на осознание которой мне потребовалось много времени — на самом деле не волнует, что происходит с клиентом, но они хотят, чтобы все выглядело так, как будто им небезразлично. Это означает, что они бьют себя в грудь в праведном негодовании и настаивают на суде, несмотря на ужасные улики. Они отказываются слушать единственного человека, меня, который может дать наилучшие рекомендации. Они вскоре теряют интерес к делу и перестают появляться примерно после третьего или четвертого судебного заседания. Тогда мне легче убедить клиента действовать в его собственных интересах и принять соглашение о признании вины.

Частично проблема заключается в том, что черные женщины из низших слоев общества рожают детей в 15 лет. Они продолжают рожать детей от разных черных мужчин, пока их не станет пять или шесть. Эти женщины не ходят в школу. Они не работают. Им не стыдно жить на казенные деньги. Они планируют всю свою жизнь, ожидая, что всегда будут получать халявные деньги и никогда не будут вынуждены работать. Я не вижу этого среди белых, латинос или прочих.

Черные мужчины, которые становятся моими клиентами, тоже не работают. Они получают пособие по инвалидности в связи с психическим дефектом или неопределенным и невидимым физическим недугом. Они ни за что не платят: ни за жилье (бабушка живет на пособие, а он живет с ней), ни за еду (с ним делятся бабушка и мама), ни алименты. Когда я узнаю, что мой 19-летний обвиняемый не работает и не ходит в школу, то спрашиваю: «Чем вы занимаетесь весь день?» Он улыбается. «Знаешь, просто расслабляюсь». Эти мужчины живут в мире без ожиданий, требований и стыда.

Если вы не скажете черному одеться как следует перед судом и не дадите конкретные инструкции, он явится в совершенно неподходящем виде. Я представлял женщину, которую судили за наркотики; на ней была бейсболка с вышитым листом марихуаны. Я представлял человека, который на слушаниях об испытательном сроке был одет в рубашку с надписью «Правила — для лохов». Наш офис предлагает клиентам костюмы, рубашки, галстуки и платья, которые они могут надеть на суд присяжных. Часто требуется целая команда юристов, чтобы убедить черных носить рубашку и галстук вместо одежды цветов банды.

Время от времени СМИ сообщают, что, хотя черные — это 12 процентов населения, они составляют 40 процентов заключенных. Предполагается, что это должно вызывать возмущение, как признак несправедливого обращения со стороны системы уголовного правосудия. СМИ только намекают на еще одну впечатляющую реальность: рецидивизм. Черных арестовывают и осуждают снова и снова. Для черного типично иметь до 30 лет пять судимостей за уголовные преступления. Такие рекорды редки среди белых и латинос и, вероятно, еще более редки среди азиатов.

Одно время наш офис искал лозунг, который выразил бы нашу философию. Кто-то пошутил, что он должен быть: «Разве не все заслуживают одиннадцатого шанса?»

Я — либерал. Я считаю, что моральный долг тех из нас, кто способен производить излишки, состоит в том, чтобы обеспечить элементарную еду, кров и медицинскую помощь тем, кто не может позаботиться о себе. Я считаю, что у нас есть этот долг даже перед теми, кто мог бы заботится о себе, но не делает этого. Такое мировоззрение требует сострадания и готовности действовать в соответствии с ним.

Мой опыт научил меня, что мы живем в стране, где присяжные с большей вероятностью вынесут обвинительный приговор черному обвиняемому, совершившему преступление против белого. Это знают даже самые тупые черные. Если бы это было не так, было бы намного больше преступлений черных против белых.

Однако мой опыт также научил меня, что черные почти по всем параметрам отличаются от всех прочих людей. Они не могут так же хорошо рассуждать. Они не могут так же хорошо общаться. Они не могут так же хорошо контролировать свои импульсы. Они представляют угрозу для всех, кто встречается на их пути, как черных, так и не черных.

Я не знаю решения этой проблемы. Но знаю, что неправильно обманывать общественность. Какие бы решения мы ни нашли, они должны основываться на реальности, а не на наших пожеланиях. Что касается меня, я продолжу выполнять свой долг по защите прав всех, кто во мне нуждается.