Вернер Гейзенберг. "Об ответственности исследователя". (с) авторский перевод

В недавней статье я обещал ниже в комментариях (ссылка) выложить статью. Это авторский перевод статьи с немецкого, который был сделан в 2009 г., поднимающей сложные этические проблемы и, как полагаю, актуальные до сих пор.

Вернер Гейзенберг.

Об ответственности исследователя.

«Чего ты не хочешь, чтобы сделали тебе, того не делай другим.»

Золотое правило.

«Поступай так, чтобы максимы твоей воли каждое мгновение могли быть также принципами всеобщего законодательства.»

Категорический императив И. Канта.

Обстоятельства заключения свели меня после нескольких коротких совместных встреч в Гейдельберге, Париже и Бельгии наконец на долгое время в местечке Фарм-Холл с некоторыми старыми друзьями и молодыми коллегами из «уранового проекта». К ним относятся Отто Ганн, Макс фон Лауэ, Вальтер Герлах, Карл Фридрих фон Вайцзеккер и Карл Вирц.

 Поместье Фарм-Холл находилось на краю поселка Год-Манчестер, в 25 милях от старого университетского городка Кембридж. Здесь, в кругу 10 заключенных физиков-ядерщиков, овладел Отто Ганн через силу притяжения своей личности и через свое спокойное самообладание в тяжелом положении доверием каждого члена нашей маленькой группы. Он вел переговоры с нашими охранниками таким образом, что все всегда оказывалось как необходимо; и были только легкие трудности, так как наши заботливые офицеры выполняли свою задачу с необыкновенным тактом и человечностью, так что на короткое время между нами и ними установились настоящие доверительные отношения. Мы только были немного расспрошены о нашей работе над проблемами строения атома, и мы чувствовали определенное противоречие между малым интересом к нашей работе и необычно большой старательностью, с которой мы охранялись от любого соприкосновения с внешней средой. На мои контрвопросы, занимались ли кто-либо еще в Америке или в Англии во время войны проблемами расщепления урана, я получал от наших американских физиков всегда только такой ответ, что там знают не больше, чем мы, и что задачей физики было получить и приумножить мощь военной машины. Это выглядело не очень откровенно,  потому что в течение всей войны не было видно ни одного воздействия работ американских ученых о расщеплении ядра.

6 августа 1945 г. после обеда вдруг пришел ко мне Карл Вирц с сообщением о том, что по радио говорят, будто бы над японским городом Хиросима была сброшена атомная бомба. Сначала я не поверил этому известию, так как я был уверен, что для создания атомных бомб необходимы огромные технические затраты, возможно много миллиардов долларов. Я находил это психологически невероятным, так как хорошо известные мне американские физики-ядерщики смогли мобилизовать все свои силы для этого проекта, и я был склонен доверять американским физикам, мною опрошенным, чем диктору радио, который действительно распространял эти сведения как вид пропаганды. Также, как мне сказали, слово «уран» в сообщении не произносилось. Таким образом, это служило мне объяснением, что за словом «атомная бомба» понимают немного другое. Вечером, после того как докладчик на радиовещании описал огромные технические расходы, которые были сделаны, я должен был осознать тот факт, что успехи ядерной физики, которой я посвятил долгие 25 лет, теперь связаны со смертями свыше сотен тысяч людей.

Больше всего это тронуло Отто Ганна. Деление урана было его значительным открытием, оно было решительным и никем не предусмотренным шагом вперед (прорывом) в атомной промышленности. И этот шаг приготовил ужасный конец каждой столице и ее населению, безоружным людям, которые до этих пор ощущали себя на войне невиновными. О. Ганн ходил взад-вперед по комнате расстроенный, и мы были серьезно озабочены тем, что он может что-то  с собой сделать. Для некоторых из нас этот вечер прошел в волнении, говорили необдуманные слова. Только на следующий день нам удалось привести наши мысли в порядок и тщательно выяснить, что же произошло на самом деле.

За нашим поместьем Фарм-Холл, старинным зданием из красного кирпича, находилось не очень красивое поле, за которым мы ухаживали, чтобы играть в ручной мяч. Между этим полем и заросшей плющом каменной стеной, которая отделяла наш участок земли от соседского сада, была еще грядка с кустами роз, за которой мы все тщательно ухаживали. Путь вокруг этих розовых кустов играл для нас, пленных, роль крестного хода в средневековых монастырях. Это было соответствующее место для серьезных разговоров вдвоем. Наутро после пугающего известия ходили там Карл Фридрих и я долгое время туда-сюда, думая и говоря. Разговор начался с озабоченности об Отто Ганне, и Карл Фридрих хотел начать с тяжелого вопроса.

«Можно понять, что О. Ганн отчаялся, что его великое научное открытие теперь с точностью приведет к невообразимой катастрофе. Однако есть ли основания ощущать себя хоть в чем-то виноватым? У него есть такие же основания, как и у всех нас, которые вместе работали в ядерной физике. В таком случае мы все виноваты, и в чем же наша вина?»

«Я не верю», - думал я ответить, «что здесь уместно слово “ощущение вины”, даже если мы каким-то образом принимали участие в этой взаимной паутине причин.» Отто Ганн и мы все способствовали развитию современного естествознания. Это развитие жизненно важно для всего человечества или, во всяком случае, для европейского человечества, уже в будущем столетии будет иметь решающее значение.  Мы знаем из опыта, что этот процесс может привести к хорошему или к плохому, однако мы были убеждены, и это была особенно вера в прогресс 19 века, что с ростом знания блага становится больше и что возможные плохие последствия в насилии можно будет сдержать.

О возможности создания атомной бомбы до открытия О. Ганна не мог серьезно думать ни Ганн, ни еще кто-либо из нас, так как тогдашняя физика не сделала видимым ни один путь к этому. На этом этапе развития науки невозможно ощущать вину, брать на себя обязательства.

«Это становится теперь естественным радикальным духом», продолжил Карл Фридрих разговор, - «думают, что нужно отвергнуть себя в будущем для этого процесса развития науки, так как он к таким катастрофам может привести.» Это ставит важные задачи социалистам, экономистам и политическим деятелям, чем успех естествознания. В этом они правы. Однако те, кто так думают, не осознают вместе с тем, что в сегодняшнем мире жизнь людей основывается на этом развитии науки.

Если бы кто-то быстро смог предотвратить постоянное ожидание знания, то число людей на земле должно было бы быть сокращено в короткое время радикально. Однако это может произойти только в результате катастрофы, причиной которой может быть атомная бомба или еще что похуже.

Приходим к тому, что известно: «Знание - сила». Пока на земле происходит борьба сил – и при этом битва еще не окончена, должны мы также бороться за знание. Возможно, много позднее, если будет создано что-то вроде всемирного правительства, централизованное, можно будет надеяться на свободный порядок отношений на земле, стремление к расширению знания станет слабым. Однако это теперь не наша проблема… Относится ли развитие науки к процессу развития человечества, и таким образом можно ли винить одиночек, которые ему способствуют? Задание (миссия) должно состоять в том, чтобы этот процесс развития привести к хорошему, чтобы использовать расширение знания только к благосостоянию людей, а не для того, чтобы прекратить это развитие. Вопрос стоит так: «Что может сделать каждый из нас?; какие обязательства возникают здесь для тех, кто деятельно участвует в исследовании?»

Когда мы смотрим на развитие науки как на исторический процесс всемирного масштаба, поставленный нами вопрос ориентирует нас к старой проблеме о роли личности в мировой истории. С необходимостью мы должны также принять здесь, что индивид в своей основе сможет быть легко заменим. Если бы теория относительности не была сформулирована Эйнштейном, то раньше или позже кто-нибудь другой, например Пуанкаре или Лоренц, смогли бы сделать это. Если бы О. Ганн не открыл деление урана, то естественно раньше или позже Энрике Ферми или Жолио (Кюри) решили бы эту проблему (разгадали бы этот феномен). Я верю, что не может быть скудным великий успех одиночек, когда кто-либо это произносит. Откуда может одиночка, который такой шаг действительно сделает, не возьми он ответственность за свои действия на свои плечи, как все другие, которые также естественно могут сделать. Одиночка, с точки зрения исторического развития, имеет поручение, которое ему было здесь дано, также может привести (к прогрессу), не умножая (его негативных последствий).

Он имеет вследствие этого немного больше влияния при дальнейшем использовании его открытия в сравнении с другими открытиями. Фактически Ганн в Германии, где он всегда был востребован, винил себя за применение деления урана не только в мирной атомной технике, он рекомендовал не проводить попыток его насильственного применения и предостерегал от этого. Однако на развитие (атомной физики) в Америке он не имел никакого влияния.

«Я полагаю», - продолжил мысль Карл Фридрих, - здесь нужно делать отличие между исследователем и изобретателем. Исследователь не может знать, как правило, ничего о возможности практического применения, и также еще дальше – путь практического использования, последствия которого невозможно спрогнозировать. Так Гальвани и Вольта не имели ни единого представления о поздней электротехнике. Таким образом, они не несли ответственности за пользу и опасности более позднего развития. Однако у изобретателей, как правило, другие правила. Изобретатели – такое слово я хочу использовать – имеют определенную практическую цель перед глазами. Он должен быть убежден, что достижение этой цели имеет значение, и за это он будет нести груз ответственности по праву. Во всяком случае как раз для изобретателя становится явным, что он действует не как одиночка, но в интересах всего человеческого общества. Изобретатель телефона приблизительно знал, что человеческое общество стремится к наиболее быстрой коммуникации. Также изобретатель оружия действует от имени (с поддержкой) военной силы, которая хотела бы увеличить свою разрушительную мощь. Таким образом, на одиночку можно свалить только часть ответственности. Отсюда следует, что ни одиночка, ни общество не могут в действительности предугадать последствия изобретения. Например, химик изобретающий некую субстанцию, действительно так же мало может заранее предугадать, как, например, владелец или управляющий возделываемых земель, какие последствия для это будет иметь. К одиночке можно, таким образом, только поставить требование, чтобы он должен был видеть свою цель в большем благе; то, что он должен действовать не ради интересов своей маленькой группы, а в интересах более крупных социальных общностей, и может неосмотрительно ввергнуть в опасность окружающую среду. Что поделать, если в основе своей только тщательное, добросовестное принятие во внимание множества связей, которые простираются в рамках всего общества (мира), способствует правильному успеху НТП. Эти связи должны учитываться также там, где они включают непосредственно не только свои интересы.

«Если ты таким способом различаешь открытия и изобретения, куда ты можешь поставить этот новый артефакт, результат технического прогресса, атомную бомбу?»

«Эксперимент Ганна по расщеплению атомного ядра был открытием, способствовавшим созданию атомной бомбы. Для физиков-ядерщиков в Америке, которые сконструировали эту бомбу, существенно таким образом также то, что мы сказали о изобретателях. Они выступали не только сами по себе, но и в и в четко очерченных, от которых они предостерегают, интересах всего воюющего человечества, которые желают увеличения его силы и господства. Ранее ты сказал однажды, что ты можешь представить себе, уже исходя из психологических основ, что американские физики с полной силой стремятся к созданию атомной бомбы. Еще вчера ты не хотел верить в атомную бомбу. Как ты объяснишь теперь происходящее в Америке?»

«Должно быть, физики вначале действительно боялись войны, того, что создание атомных бомб может быть испробовано в Германии. Это понятно, так как деление урана было открыто Ганном в Германии, а у нас атомная физика, из-за изгнания многих думающих ученых Гитлером, была не на высоком уровне. Если бы Гитлер одержал победу с помощью атомных бомб, это была бы ужасная опасность, и для предотвращения такой катастрофы будут оправданы такие средства, как создание собственной атомной бомбы. Я не думаю, что кто-то против этого мог что-то возразить, особенно если подумать, что в национал-социалистических концлагерях это действительно происходило. После окончания войны в Германии действительно многие физики в Америке предостерегали от применения этого оружия, но они с этого времени не имели никакого решающего влияния. В этом нас никто не может упрекнуть, так как мы не смогли предотвратить такие ужасные вещи, которые были сделаны нашим правительством. Тот факт, что мы не могли знать их масштаба, не может служить оправданием, так как мы могли приложить больше усилий, чтобы проинформировать всех. Ужаснее всего во всем этом ходе мыслей то, что ты понимаешь, насколько сильно ты можешь быть подвергнут чьему-либо влиянию. Ты понимаешь, что в мировой истории каждый раз основные положение практикуются: ради достижения высокой цели можно использовать любые средства, ради низкой – не так. Или в еще более ужасной форме: цель оправдывает средства. Однако что можно было бы противопоставить этому ходу мысли?»

«Мы говорили об этом ранее», - отвечал Карл Фридрих, - что будет, если кто-то будет требовать от изобретателя, чтобы он видел свою цель в более широкой связи с НТП на земле. Давайте проверим, что из этого вышло. В первое мгновение всегда стоят за такими катастрофами достаточно простые (дешевые) вычисления. Как говорят, с применением атомной бомбы война может быть достаточно быстро окончена. Возможны были бы жертвы еще более крупные, если бы одна из сторон не владела бы таким оружием. Я верю, что ты вчера также упомянул этот аргумент. Но таких вычислений еще недостаточно, так как не все еще знают последующие политические следствия таких катастроф. А что, если с возникающими ухудшениями существует возможность подготовки более поздних войн, и кто знает, может быть, они потребуют еще больших жертв? Вызванные новым оружием массового поражения, в последующем, когда все верховные силы будут владеть этим оружием, при дальнейших глобальных противоречиях нельзя будет дать обратный ход событиям. Никто не может предугадать такое развитие, и поэтому я не могу начать с таких аргументов. Я хотел бы внести другое предложение, о котором мы уже говорили: что каждый вопрос о выборе средств решает, хорош ли предмет или плох. Может ли это предложение быть действенно?»

Я попробовал рассмотреть эту мысль немного подробнее. «НТП приводит обычно к следствиям, что независимые политические объединения становятся на земле более массовыми, и что их число уменьшается, то, что, наконец, центральный порядок отношений устанавливается, и мы можем только надеяться, что еще остается достаточно свободы для людей и отдельных народов.»

Развитие в этом направлении кажется мне абсолютно невозможным, и это только вопрос, должны ли мы пройти таким путем до упорядоченного состояния покоя еще многие катастрофы. Можно принять таким образом, что те немногие великие силы, которые остались после этой войны, будут пытаться распространить область своего влияния так далеко, насколько это возможно. Это может происходить только через союзы, которые смогут реализоваться благодаря общим интересам, родственным социальным структурам, общему мировоззрению и также политическому и экономическому давлению. Где снаружи непосредственной области влияния великих сил более слабые группы от сильных получают угрозы или подавляются, это типично великим силам, чтобы поддерживать слабых, чтобы сдвинуть равновесие в пользу слабых и так, наконец, умножить свое влияние для победы. В этом способе кто-то, однако, должен здраво объяснить вмешательство Америки в обе мировые войны. Я предположил бы, что развитие в этом направлении идет дальше, и я также не вижу, почему я должен внутренне против этого сопротивляться. Против великих сил, которые проводят подобную захватническую политику, будут сделаны упреки в империализме. Однако прямо на этом месте вопрос о выборе средств кажется мне решающим. Великие силы, которые делают свое влияние явственным с осторожностью, как правило, применяют только экономические и культурполитические средства, избегают всякого вида наглядности, избегают открытого силового вмешательства во внутреннюю жизнь народов, этому упреку они будут сопротивляться больше, чем те, кто применяет насилие. Структуры правопорядка в области влияния великих сил, которые использовали только допустимые средства, скорее будут признаны как образцы структур будущего единого мирового порядка.

Теперь США во многом рассматриваются оплотом свободы, как те социальные структуры, в которых каждый конкретный человек может с легкостью стать свободным. Является фактом то, что в Америке каждое мнение может быть свободно выражено, что инициатива индивида часто важнее государственных указаний, что желания отдельного человека берутся во внимание, что с военнопленными лучше обращаются, чем в других странах, - все это и еще многое другое пробуждают у многих надежду, что внутренняя структура Америки уже может рассматриваться как нечто вроде образца будущей внутренней структуры мира. Об этой надежде должны были подумать, когда принимали решение, будет ли сбрасываться на Японию атомная бомба. Так как я полагал, что эта надежда из-за использования атомной бомбы потерпела тяжелое поражение. Упрек империализма будет исходить от других сил, теперь со всей остротой поднимаются в конкуренции с Америкой силы, и они от сбрасывания атомной бомбы со всей остротой получат убеждение в могуществе. То, что атомная бомба, как видно, не вела напрямую к победе, ее сбрасывание стало чистой демонстрацией власти, и тяжело осознавать то, что было путем к свободному мировому порядку.

«Ты думаешь», - повторял Карл Фридрих, - технические возможности атомной бомбы смогут быть видны в большей связи, как часть глобального научно-технического развития, в конце концов должны неминуемо привести к унифицированному порядку на земле. Тогда понимали, что использование бомбы в определенное время, для решительной широкой победы, представляет собой толчок во времени от могущества национальных государств к цели унифицированного и свободного мирового порядка; так как он ослабляет доверие к благому делу Америки, это делает миссию Америки недостоверной. Существование атомной бомбы – это не несчастье, так как в будущем она будет ограничивать политическую независимость некими великими силами с огромной экономической мощью. Для небольших государств это может быть только ограниченная независимость. Но этот отказ не должен значить ограничение для свободы личности и может быть принят как цена для всеобщего улучшения условий жизни. Но мы приближаемся, если мы так говорим, снова  и снова к нашему настоящему вопросу. Все же мы бы хотели знать, как вести себя личности, которая сформировалась в этом хаосе противоречащих друг другу идей, предоставленной своим страстям и бредовым мыслям, и все же заинтересованной в техническом прогрессе человечества. Об этом мы узнали все-таки слишком мало.

«Мы все же поняли», - пытался я отвечать, - «что для одиночки, которому научно-технический прогресс поставил важное задание, недостаточно думать только об этом задании. Он должен видеть развязку как часть большого развития, которое он, очевидно, подтверждает, если он вообще работает с такими проблемами. Он легче придет к правильному решению, если он обдумает это общественное сотрудничество.»    

«Это должно означать, что он должен трудиться в связи  с общественной жизнью, с государственным управлением, если он думает не только о праве, но хочет способствовать этому и осуществлять это. Но, вероятно, такая связь также неразумна. Это хорошо согласуется с общественным развитием, которое мы стремились представить раньше. В ту меру (степень), в которую становится важен научно-технический прогресс для общественности, можно также увеличить влияние носителя этого прогресса на общественную жизнь. Естественно, нельзя будет согласиться, что физики и техники могут принимать важные политические решения лучше, чем политики. Но они в своей работе научились думать лучше, объективнее, и, что важно, в большом сотрудничестве. Это может внести в работу политиков конструктивный элемент логической точности, привести к дальновидности и к объективной неподкупности, которая для этой работы может быть востребованной. Если думают таким образом, можно, однако, американским физикам-ядерщикам ставить в упрек, что они предприняли недостаточно усилий для политического влияния, что они слишком рано выпустили контроль над созданием атомной бомбы из своих рук. Так как я не могу сомневаться, что они не поняли очень рано отрицательных последствий этого сбрасывания бомбы.»

«Я не думаю, могли бы мы в этом отношении упоминать слово “упрек”. Вероятно, мы на этом самом месте просто испытали больше счастья, чем наши друзья по ту сторону океана.»