Расстреляли бы Захара Прилепина в 1937 году?

Писатель Захар Прилепин задался вопросом, за что его могли бы расстрелять во время Большого террора, и не нашёл причин, почему бы он мог стать шестьсот восемьдесят одна тысяча шестьсот девяносто третьим.

С помощью контрфактического моделирования, художественного домысла и компиляций попробуем выстроить альтернативную биографию прозаика.

***

Будущий советский писатель Захар Прилепин родился в 1899 году в селе Каликино Добровского района Липецкой области. Согласно поздней пролетаризированной автобиографии, писатель «был горд своей крестьянской кровью, своим чернозёмным, мужицким происхождением», хотя в действительности происходил из однодворцев, веками служивших царям по засечным чертам и никогда не знавших крепостного права. Заполняя анкету для только что образованного Союза Писателей, уже опытный прозаик благоразумно скрыл и то, что его прапрадеду по материнской линии, Пётру Гавриловичу Лавлинскому, было даровано дворянское звание. Что не помешало Прилепину сорвать на Первом Всесоюзном съезде рукоплескания молодых прозаиков из деревни:

Наши корни — в народе. Он моя совесть. А совесть, как известно, понятие классовое.

Именно село Каликино, лежащее в пойме реки Воронеж, оказало решающее влияние на мировоззрение Прилепина. По его собственным словам, в «…Каликино сходились две России: шальная, с лихим разбойничьим посвистом степь налетала на тёмную громаду леса и откатывалась, превращаясь в тугое море спелого хлеба. Сама природа изображала здесь давний спор кочевника и русского землепашца». Исторические взгляды Прилепина принесло весеннее половодье, заливавшее заречную сторону села: как земля встречалась с водой, так Русь впитывала Орду, а старая Россия превращалась в Советскую:

Я опустил руку в воду, и вода струилась сквозь пальцы. Другой рукой я сжал траву и землю, в которой лежали мои близкие…

Принадлежа к зажиточной семье, Прилепин рано познакомился с миром литературы. Он любил утверждать, что учился читать по вывескам в ярмарочный день, но, если ярмарка и была причастна к образованию прозаика, так только книгами, которые покупал там его отец. К шестнадцати годам Захар смыслил в литературе не хуже сверстника из гимназии. Известно, что летом 1916-го он даже предпринял пешее путешествие в соседнюю Орловскую губернию, по пыльному большаку добравшись до имения Глотово, где в то время жил Иван Бунин. С собой Прилепин принёс тетрадку, которую за чаем пролистал классик. Дневники сохранили его краткий вердикт:

За полдень явился красногубый женственный юноша. Ангельское личико, а пишет, как цепной пёс.

Критик Антон Хулаев называл поэтику Захара Прилепина сентиментальной жестокостью, качанием от насилия к нежности, и после визита к Бунину прозаик явственно отшатнулся к лиризму. В сентябре 1917-го Прилепина видят в Орле в компании Есенина и Зинаиды Райх. Вместе с молодожёнами он прогуливается по берегам Орлика, размахивает руками и читает стихи. К тому времени Есенин уже переменил платье на европейское, а Прилепин расхаживал в плисовых шароварах и сафьяновых сапожках на каблучке. Высокий, прекрасно сложенный парень со светлыми волосами лихо выделывал коленца перед поэтом, заливисто хохотавшим над пляской Прилепина. В те годы он пытался сблизиться с участниками крестьянской купницы, откровенно подражая Есенину:

В отраженье меж век, распросоньем расколотых,

был туман; и земля, и сырая смородина,

и трава под ногами, рябая от холода,

приласкались ко мне, притворяясь, что — Родина.

Через Есенина писатель знакомится с Николой Клюевым, который имел долгие личные беседы с отроком, «чадным от гнева правды». В альманахе «Скифы» Прилепин публикует яростный антибуржуазный манифест «Железное Евангелие». К ревности составителя, Иванова-Разумника, манифест получается весомее и страшнее, чем все призываемые критиком вихри. В нём Христос «с бичом из колючей проволоки» выгоняет из преображённой России «дельцов духа». Прилепин отходит от новокрестьянских поэтов только после знакомства Есенина с Мариенгофом. Щеголеватый русский Уайльд сразу невзлюбил громкого деревенского заводилу: «Есенин обожал тех, кто был готов в любой момент разбить зеркало в дорогом кабаке». Именно Прилепин развил в приятеле тягу к пьянству, которую, как мог, пресекал дисциплинированный Мариенгоф. Характерный пример ранней прилепинской лирики:

Пью истомы сок соленый

Мне не тошно не легко

Прохожу хмельной и сонный

По закату босиком.

С началом революционной неразберихи Прилепин уезжает в относительно тихую Нижегородскую губернию, где устраивается в «Нижегородский биржевой листок», а после его закрытия как буржуазного издания продолжает писать в «Нижегородскую коммуну». На историческом горизонте прозаик появляется только под занавес Гражданской: с заломленной фотографии на читателя смотрит обритый юноша с шашкой в руках. Вступив в партию в 1921 году, Прилепин был зачислен в Нижегородский батальон особого назначения и в составе ЧОН-а подавлял Тамбовское восстание. «Сентиментальную жестокость» заметно качнуло к другому полюсу:

Деревня горела ровным, почти торжественным пламенем. На деревьях тлели птичьи гнёзда. Жутко, как от прибытия настоящего, выла собака. Под ногами, прямо в грязи, просыпанным сокровищем сверкало зерно.

— Выходи! — гаркнул Егор в раскрытую пасть избы.

Из темноты показался старик. Вместо глаз — кровавые ямы. Отступая, антоновцы выжгли их калёным шилом.

— Куда ушли бандиты!? — в отчаянии крикнул Ташевский.

Старик виновато промолчал. За его спиной шевельнулась тень — девочка, лет семи, с куклой из тряпья.

Егор прицелился. Девочка уронила куклу, и её тряпичная головка так безвольно ударилась о землю, что Ташевский опустил винтовку.

Прилепин демобилизуется весной 1924 года. Накопив впечатлений для романа, он возвращается к старым знакомым по крестьянской купнице в надежде напечатать книгу. На одной из попоек в «Стойле Пегаса» Прилепина арестовывают за антисемитские выходки вместе с поэтом Алексеем Ганиным. Согласно протоколу, Прилепин перегородил движение на улице 1-го мая и приставал к извозчикам с криком: «Бей жидов — спасай социализм!». Служба в ЧОН-е помогла избежать Прилепину последствий по делу «Ордена русских фашистов», чего не скажешь о Ганине и шести его товарищах, которые были расстреляны. Стоит отметить, что на суде Прилепин своеобразно выгораживал Ганина («пусть дурак, пусть поэт не самый лучший, но…»), за что печать не преминула назвать писателя «попутчиком охотнорядской реакции».

В 1925 году Прилепин вступает в РАПП. Он крайне отрицательно относится к НЭП-у: первый его роман, «Митькя», посвящён молодым бунтарям, прошедшим Гражданскую и разочарованным реставрацией частной собственности. В главном герое, Митьке, угадывался сам Прилепин — громовой парень, готовый сокрушить старый мир, но нет-нет вспоминающий родное село. Роман был поддержан критикой, хотя коллеги по РАПП-у попеняли на «возрождение арцыбашевского нигилизма, когда герои, мечтающие о сильной руке, которая бы “вымела из республики буржуазный сор”, будто бы разочаровались в силе диктатуры пролетариата». Критик Лабори Калмансон выразился и того резче:

Митька — вожак кучки озлобленных деревенских фашистов, мечтающих о «великой России» под знамёнами, испачканными кровью коммунаров.

Во втором романе, «Гангрены», герой на полях сражений проходит путь от мысли об отвратительности преступной войны (Империалистическая) до принятия её праведного гнева (Гражданская). РАПП-овские критики восторженно восприняли роман даже несмотря на его натурализм, и только Александр Бушковский из «Красной Нови», сам ветеран Гражданской, имел неосторожность заметить, что в качестве военных сцен Прилепин изобразил специфический опыт ЧОН-а, усомнившись, что прозаик бывал в настоящем бою. Дальнейшая судьба Бушковского сложилась не лучшим образом: после нападок РАПП-а он был рассчитан и перебивался переводами юной башкирской прозы товарищей Тагирова и Юлтыева.

Резкий взлёт Прилепина случается в 1934 году. Благодаря дружбе с литературным функционером Петром Павленко, писателя избирают в президиум ССП. В том же году выходит постановление ЦК ВКП(б) «О преподавании отечественной истории в школах СССР». Возврат страны к привычным социальным моделям превращает Прилепина в певца молодого советского патриотизма. В конце 1935 года он печатает роман «Перековка», в котором изображает советскую действительность доминантой всей российской истории. Действие романа происходит в лагере, в котором не только перевоспитываются бывшие противники советской власти, но и перерождается сама Россия, наконец-то понимая и признавая большевиков. Критика благоразумно не замечает книгу, пока Сталин, прочитавший «Перековку», не бросает с усмешкой: «Громко стучит кузнец».

Роман имеет оглушительный успех. На его волне Прилепин уходит в публицистику. Он объезжает весь Союз с лекциями об истории и литературе. В родном Каликино открывается колхоз «Красный Прилеп». Дряхлеющий Максим Горький перед смертью успевает назвать прозаика «земляным глаголом». В короткий срок Прилепин становится самым популярным писателем Советского Союза, но его больше не интересует аппаратная жизнь. Он добивается отправки в Испанию, где республиканцы уже бьются с фашистами, и просит отдать вакантное место в президиуме ССП своему другу, писателю Павленко. От избытка чувств коллега целует Прилепина в щёку.

Летом 1936 года Прилепин оказывается в Испании. Журналистский псевдоним Пабло Моралес скрывает военного советника, отстаивающего жёсткую антитроцкистскую линию. Большую часть командировки Прилепин проводит в Барселоне. Из донесений известно, что он постоянно требовал усиления советской помощи, а после даже попробовал создать собственный батальон, который хоть в основном и остался на бумаге, но произвёл колоссальное впечатление на пишущую братию. Его «внешней дерзостью» восхищён даже Хемингуэй. Летом 1937 года Прилепин лично участвует в разгроме республиканской ПОУМ, обвинённой Москвой в связях с фашистами. По иронии судьбы, в холле отеля «Континенталь» он сталкивается с другим писателем, поумовцем Джорджем Оруэллом, и только по незнанию не арестовывает его.

Вскоре Прилепина отзывают из Испании. К вящему удивлению, его приглашают сразу на второй этаж Сенатского дворца. В кремлёвским кабинете ждут Сталин, Молотов, Ворошилов, Каганович и Ежов. Они внимательно выслушивают доклад о войне в Испании. Неожиданно для всех присутствующих Прилепин разражается пламенной речью, в которой не просит — требует усилить помощь Испанской республике, ведь если не одержать победу над фашизмом на дальних рубежах, биться с ним придётся уже на родной земле. Нужно как можно скорее разобраться с бюрократией и безграмотными военачальниками, официально войти в Испанию, поддержать истекающих кровью героев..! Присутствующие сдержанно благодарят Прилепина за выступление. Когда прозаик оказывается в дверях, Сталин неожиданно спрашивает:

— Товарищ Прилепин, у вас есть револьвер?

— Конечно, товарищ Сталин!

— Вот и отлично, дон Пабло. Вот и отлично.

27 сентября 1937 года под грифом «Сов. секретно» народный комиссар внутренних дел Союза ССР Н. Ежов и начальник ГУГБ УГБ НКВД СССР М. Фриновский направили И. Сталину «…справку по агентурным и следственным материалам на Прилепина (ЛАВЛИНСКОГО) Захара (ЕВГЕНИЯ) Николаевича — писателя». В ней были изложены все факты биографии, характеризующие его «как врага народа».

Захар Прилепин был арестован без ордера при выходе из редакции «Правды». Следственные действия проводил Николай Христофорович Шиваров, уже успевший поработать с Клюевым и Мандельштамом. Прозвище Христофорыч очень шло этому огромному болгарскому великану, который представился подследственному «журналистом».

— Коллеги, получается, — усмехнулся Прилепин.

Христофорыч пододвинул лежащий на столе толстый журнал.

— Читайте. Там заложено.

Прилепин с недоумением взял парижское издание «Современных записок» за 1927 год и открыл самый первый рассказ. «Божье древо», Иван Бунин.

— Где карандашом, — подсказал следователь.

Вздохнув, подследственный прочитал: «А откуда ты и как величать тебя?». Взгляд забежал вперёд и… замер.

— Читайте-читайте.

Писатель нехотя продолжил:

— …Козловский однодворец, Знаменской волости, сельца Прилепы. — Прилепин отложил журнал и поморщился. — Послушайте, это же вымысел, литература…

— Вы позволите? — Христофорыч поднялся из-за стола.

Он взял журнал, отступил за спину и, покуда Прилепин продолжал приводить разумные доводы, свернул все пятьсот пятьдесят четыре страницы эмигрантской мысли в тяжёлую плотную трубу, которой и огрел писателя по затылку.

Захар Прилепин ничего не подписывал почти три месяца. Он не жаловался и не говорил об ошибке. Он ходил на допросы, будто только что вылез из проруби, весело отфыркиваясь, с огнём в груди. Писатель словно укрепился в знаменитом русском упорстве, которое не сковырнёт ни один рычаг. Когда Прилепина ставили посреди кабинета, а следователи, сменяясь, занимались бумажной работой, он с лёгкостью выстаивал сутки и падал только на исходе вторых. Однажды, очнувшись, Прилепин увидел над собой смеющееся лицо Петра Павленко, любившего тайком подглядывать за допросами.

— Ну что, Захарушка, отстоял всенощную? — осклабился друг.

Истощённый Прилепин выпрямился и молча выдержал ещё шесть часов.

Писателя обвиняли в организации троцкистско-фашистского заговора. По версии следствия, он ещё в юности был завербован враждебно настроенным к революции Иваном Буниным, оставлявшим Прилепину шифровки в своих произведениях. Благодаря Нобелевской премии Бунин финансировал созданный Прилепиным фалангистский батальон, который должен был ударить в тыл сражающейся Барселоны. Припомнило следствие и связь с реакционными крестьянскими поэтами, по наушению которых Прилепин устанавливал на Тамбовщине связь с кулацким подпольем. Для агитации деревни Прилепиным был написан манифест «Железное Евангелие», политпрограмма в духе контрреволюционных эсеровских элементов.

Несмотря на избиения, Захар Прилепин никого не оговорил. Даже подпись под протоколом он поставил на своих условиях, так, из благородной ничьи, словно все пытки были испытанием, нёсшим в себе великий смысл, и его обязательно нужно было принять. Когда Христофорыч удовлетворённо хлопнул Прилепина по плечу, тот ощутил к следователю странное чувство благодарности: так равный хвалит равного за проявленное упорство.

24 декабря 1937 года на закрытом заседании ВКВС СССР (началось в 21:30 минут, закончилось в 21:45) писатель был приговорён к смертной казни. Виновным себя не признал. Свидетели по делу не привлекались.

На следующий день Захар Прилепин был расстрелян во дворе Сретенского монастыря.

Был вечер. Натоптанная дорожка вела к бледной кирпичной стене, до того удивлённой чему же она пригодилась, что к ней хотелось припасть и утешить. Стена приняла Прилепина как мать — не спросив, за что. Он поднял голову и увидел, что тучи тяжело опустились на разрушенный монастырь. Вдалеке урчала разросшаяся Москва, и сапоги конвоя особо безжалостно прожимали крикливый, только что выпавший снег.

Писатель уставился на выщербину в стене. Старое и новое, русское и общее, евангельское и революционное, весь мир, всё, о чём он когда-либо писал, сходилось в одном этом сколе, но сходилось неправильно, без величия итога, совсем иначе чем он думал всю жизнь, в каком-то ином, тусклом и талом оттенке.

Он был совсем рядом, этот важный тёмный ответ.

Но узнать его Захар Прилепин так и не успел.